Давно уже рассказано множество анекдотов про то, как иммигранты с никому не нужным образованием мыкаются за границей на нелепых работах, но вот ни разу еще не читала про нянек и ухаживающих за больными. Стало уже чуть ли не стереотипом рассказывать о скрипаче, ставшем таксистом в Нью-Йорке, художнике, прислуживающем в парижском ресторане и лингвистке, подавшейся в девушки по вызову в солнечной Италии. Конечно, что и говорить, профессии более колоритные и потому гораздо более занимательные для рассказа, нежели про няньку, или как тут их называют, «женщина по уходу». Тут и правда рассказывать было бы особенно не о чем, если бы не оказалось, что для некоторых людей, с особым направлением ума, эта работа представлялась золотым дном, хотя всем известно, что работа эта оплачивается очень низко, иногда даже ниже минимальной зарплаты, разрешенной по закону штата.

Я попала к Хэлен по рекомендации соседей, которые знали эту самую Броню, которая ухаживала за ней раньше. Деваться мне было некуда, даже наоборот, я была страшно рада, что нашлась хоть какая-то работа. Кроме того, что нам попросту не хватало денег, я размечталась, как благодаря работе у американки у меня пропадет страх разговаривать на этом языке, а уж благодаря этому и дальнейшие перспективы, хоть еще ясно не вырисовываясь, все же сулили что-то невнятно хорошее. Это была очень старая и беспомощная женщина, которая большую часть своей жизни проводила вытянувшись, как покойник, в постели и только изредка вставала с вокером и пересаживалась в кресло у телевизора, как сказала мне по телефону Броня. Кроме того она женщина образованная, добавила она, и вам с ней нескучно будет. Вот мы и будем с ней беседовать долгими тихими сумерками, - думала я, - когда вся работа по дому будет переделана. (Какое грубое представление о жизни все же дает начитанной девушке художественная литература!)

Хэлен совершенно не волновало состояние ее квартиры, ей давно стало наплевать на запущенность сада и она почти ничего не ела. Я слонялась из одной комнаты ее дома в другую, а чаще находила какой-нибудь уголок и притаивалась там до того момента, пока не раздастся звон колокольчика, потерявшего язык – она колотила им о металлический поднос на котором стоял графин с водой приблизительно каждые двадцать минут.

Наняли меня на весьма непривычный рабочий день – 24 часа без выходных пока не найдется еще одна работница. Я попрощалась со своей семьей, сильно нуждавшейся в средствах, взяла с собой кое-какую одежду, вязание и пару книг и отправилась «в люди».

Первые дни я с улыбкой подходила к ее кровати и спрашивала чем я могу ей помочь. Чаще всего ей ничего не нужно было, и я все силилась понять, зачем же она меня зовет. Подумав, что она скучает, я попыталась затеять с ней беседу, после чего она вдруг злобно прошипела, что никогда не слышала ничего более раздражающего, чем мой акцент. Но время от времени ей нужно было подать судно. Я это делала впервые в жизни и мне было… тяжело. Два раза в день она ела. Удивительно, что это были за порции, словно человек решил себя замучить медленной голодной смертью! И действительно - худа она была невероятно, прижизненно мумизированное существо. Я пробовала готовить для нее легкие, но питательные супы, в надежде немного поддержать ее быстро тающее тело, но когда я подала суп в третий раз, она закричала – это тебе тут не Россия, меня от твоих супов уже тошнит! Лицо ее исказилось, от крика случился приступ кашля и я очень расстроилась, что так ее огорчила. Такого больного человека это могло просто убить.

Я позвонила Броне. Странным образом, явно не такая давняя иммигрантка, судя по ее английскому, она нанимала меня на работу к этой старой американке и сама же собиралась контролировать ее и два раза в месяц платить мне зарплату. (Первые несколько минут она решила говорить со мной по-английски, проверяя мои собственные знания.) Загадочная история, думала я. Даму эту я никогда не видела, все дела обговаривая по телефону. Произношение у нее было московское, а, нужно сказать, произношение даже между людьми из России вдруг неожиданно стало важной деталью - оно выполняло среди иммигрантов роль одежки, по которой встречают – свой - или не свой. Тут люди грубо разделились на несколько категорий, хоть и не без исключений – москвичи и ленинградцы, одесситы, к которым приписывают всех, говорящих с малоросским акцентом, русские-русские, т.е. русские по национальности и прочие, т.е. провинциалы. Противоборствующие стороны – это одесситы (агрессивно и с присущим им грубоватым юмором) с одной стороны и москвичи-ленинградцы (поджавши с негодованием губы) с другой стороны, русские-русские, поселившиеся как можно дальше от «русского» района, отмерив три лаптя от него по карте, и «прочие», сохраняя нейтральность, но недолюбливая и тех и других и третьих - первых за крикливость, многочисленность и сплоченность, вторых за заносчивость и крепко охраняемые границы их мелкого княжества, за ворота которого их никогда не пустят, ну и третьих, как бы предельно теоретически, ибо перекрещиваются их пути только в очень короткой очереди в русских магазинах, где при виде заморских (т.е. русских народных) яств, всех этих рыбок, колбасок и пирожных, все стоят как завороженные и только и думают как бы быстрее отправиться домой с закусками.

Прошу Вас, - сказала я, умилившись, что наконец, могу поговорить по-русски с человеком, который почти наверняка, услышав мой акцент, сразу потеплеет, - растолкуйте вы мне Бога ради что за человек такой эта Хэлен! Она почти ни о чем меня не просит, но сердится постоянно, вызовет меня и кричит, и я не пойму, что она от меня хочет и как мне себя вести. Возможно вы могли бы просто перечислить мне мои обязанности и я бы их выполняла и ее как можно меньше беспокоила.

Голос Брони, поначалу довольно отчужденный и властный, вдруг резко сделался тоненьким и протяжным, как у няни в хорошем сумасшедшем доме. Она стала обьяснять мне какой прекрасной души человек эта Хэлен, что она страдалица и умница и как она меня вот-вот щедро наградит деньгами и подарками. Мне сделалось неловко и я сказала, что вполне достаточно зарплаты, да только я хотела бы получать ее не зря – ведь очевидно же, что мною очень недовольны. Броня поспешила меня уверить, что не надо волноваться, просто это человек страдает и потому не сдержанный и что она верит, что я стараюсь изо всех сил.

Я крепко задумалась над своей дальнейшей судьбой. С каждым днем, проведенным в этом угрюмом доме мне делалось все хуже и тоска меня мучила непереносимая. Я стала курить одну сигарету за другой, вздрагивать при каждом звуке и тихо ненавидеть Хэлен.

Спустя два дня после моего переезда в ее дом, вдруг является молодая коренастая мексиканка с просьбой оплатить ей последние две недели работы. Хэлен выпучила с негодованием свои бесцветные от старости глаза и кричала безобразно визгливым голосом и брызгая слюной, что она не заплатит ей ни цента, т.к. она ушла не предупредив ее за месяц. Мексиканка отвечала, с трудом подбирая английские слова, что ведь это она сама сказала ей убираться. Да,- кричала в ответ Хэлен, - все это потому, что ты плохо работала! Ты вообще ничего не делала, только норовила дрыхнуть и жрать за мой счет, да еще и мужика привела! - Да ведь это был мой муж, он пришел передать мне одежду! У меня ведь за месяц не было ни одного выходного!, - она говорила это уже плача. – Я вас умоляю, отпустите меня по-человечески. Моей семье эти деньги очень нужны.

Хэлен потребовала отвезти ее в кресле к письменному столу, сняла с шеи ключ на цепочке и отперла верхний ящик. Оттуда, злобно бормоча, она достала чековую книжку и долго выводила свои артритические каракули. Потом велела мне отдать чек мексиканке и запереть каждую дверь на все замки после ее ухода.

Увидев сумму на чеке, мексиканка охнула, всплеснула руками, «Санта Мария та-та-та-та-та !» и было вздумала протестовать, потом махнула рукой, что-то сказала себе под нос и ушла. Послышался крик Хэлен из спальни, она потребовала отвезти ее обратно к письменному столу. Снова был открыт ящик письменного стола, бормотание, кряхтение и попытка набрать номер телефона. Я предложила ей свою помощь и она продиктовала мне телефон, преследуя каждое мое движение подозрительным взглядом. Когда раздался первый гудок, она уже выхватила трубку у меня из рук.

- Алло, Американский Банк? Это Хэлен Миллер говорит, я желаю анулировать выписанный мной чек. Да... номер моего счета 304750, номер чека 27. Выписанный на имя Марии Гонзалес... Сегодня...

Каждое утро Хэлен выдавала мне ключ от почтового ящика и требовала сейчас же вернуться с почтой. В один из первых дней я сказала ей: - Как славно, что у вас каждый день так много почты, я так люблю получать письма! - Глупая идиотка, - закричала она, - это же все только счета, все только и хотят, что денег из меня побольше вытянуть! Не суй свой нос куда не следует!

Мне, конечно, очень хотелось хлопнуть дверью и уйти из этой могилы навсегда, но ее одну нельзя было оставлять, на это я бы не решилась, да и вообще, прежде чем уволиться, я решила попробовать найти аргументы за то, чтобы остаться. Кроме того, что у нее были основания злиться на весь свет, а мне так нужны были деньги, я подумала, а права ли я, что пытаюсь вести себя так, как будто, я – это настоящая я. Словно я по-прежнему кандидат наук и ухаживаю за родственницей из любви к ближнему и со мной просто обязаны вести себя прилично. Ведь я уехала из России, где такого понятия, как слуга, просто не было, разве что «слуга народа». Вспоминались какие-то литературные персонажи – хитрые и веселые, подлые и коварные, совершенно не вяжущиеся ни с какой современной действительностью. Ну, конечно, я не должна разговаривать, пока меня не спросили, не должна принимать всерьез ее окрики – меня ведь и нанимали к больному, нервному человеку, наверное, я должна воспринимать это как часть работы.

Но моей рассудительности не хватило и на полдня, совершенно раздраженная ее оскорблениями, я опять набирала номер телефона Брони. - Броня, я так больше работать не могу, пожалуйста, срочно найдите кого-то другого, я сама не знаю, как долго я смогу еще терпеть все это. - Я сейчас приеду, - ответила она и сразу повесила трубку.

Через 20 минут она уже открывала дверь своим ключом. Она оказалась приземистой брюнеткой лет 55 с заметными усами и холодным взглядом. С этим своим голосом няни в сумасшедшем доме, совершенно отдельном от ее облика, она кинулась обнимать Хэлен и между ними даже произошло что-то вроде поцелуя, такое неловкое клевание носами в щеки. Она попросила меня подождать в саду и дать им вволю насладиться лицезрением друг-друга. Я нервно курила и ждала, едва не поддаваясь соблазну потихоньку прошмыгнуть по коридору вниз по лестнице и выскочить на улицу, раз и навсегда забыв этот кошмарный сон.

Наконец, минут через сорок, Броня позвала меня на кухню. - Она спит,- сказала она, можно поговорить спокойно. - Как это вам удалось? – опешила я. - Ты давала ей одну такую желтенькую таблетку. А нужно было две. А когда она особо плоха, как сейчас, можно и три. - Но ведь вы сами сказали... - Ты забыла, я сказала тебе, что на следующий день нужно увеличить прием, но это не страшно, теперь ты будешь знать.

Я готова была поклясться, что ничего такого она мне не говорила, но была так рада не слышать голос Хэлен, что не стала возражать. - Скажите пожалуйста, Броня, вы ее родственница? - Никакая я не родственница. Я проработала у нее 4 года и выложилась так, как никакая родственница не выкладывается, а последнее время нанимаю других людей – устала до смерти. - Как это вам удалось продержаться у нее так долго? Невероятно. Она ведь кровопийца какая-то. Или это я совсем непригодна для такого рода деятельности? - Не нужно брать в голову то, что она говорит. Давай ей этих таблеток по своему усмотрению, как только начинает плохо себя вести, и наслаждайся отдыхом. Тем более, что тебе платят здесь не так уж плохо и наличными. Ты, наверное, не понимаешь еще своей выгоды, ведь если бы тебе платили чеком, ты потеряла бы треть в виде налогов. Понимаешь? - Я пробовала не обращать внимания – не получается. Я еще раз попробую. А вы уверены, что это безопасно, давать ей столько снотворного? - Не бери в голову того, чего брать в нее не надо. Делай, что я тебе говорю и все будет в порядке. - Но вы ведь ищите человека мне на замену? Я уже с трудом тяну, мне нужны хотя бы выходные. - Ищем-ищем. Подходящего человека найти очень трудно. - И последний вопрос – почему же уйдя от такого мерзкого человека, вы не хлопнули дверью и не забыли, как ее звать? - Я не идиотка, чтобы за просто так работать. Я выкладывалась, зная, что у нее не осталось ни одного родственника и этот дом она просто обязана мне отписать. И тут еще не все так просто. Она больше не в состоянии за него платить и мы с мужем ей предложили, что она умрет в своем собственном доме и ухаживать за ней будут 24 часа в сутки и все, что больше ее пенсии, мы оплатим. При этом – то обстоятельство, что она написала на нас завещание один раз, не означает, что она не может его порвать и выбросить, и банк, или государство заберет дом себе. Слава Богу, что мы не беспокоимся, что она вдруг полюбит какую-нибудь няньку, из тех, что мы для нее нанимаем. Вот это исключено – ума не хватит заставить ее себя полюбить. А теперь эта ведьма не хочет помирать, а мы уже пасем ее в общей сложности 5 лет. Теперь понятно?

Сразу же после ее ухода я позвонила приятельнице-врачу, переполненная страшными подозрениями. Она пришла, осмотрела Хэлен, которая вела себя на редкость прилично, проверила внушительный ряд лекарств из девяти наименований, которые дала мне Броня и которые я регулярно выдавала старухе 6 раза в день и сказала, что по ее мнению – это бессмысленный с медицинской точки зрения набор препаратов, если только кто-то не намеревается уморить старушку голодом. Все эти лекарства, кроме снотворного, которые она принимает не имеют ничего общего с состоянием ее здоровья и единственное, что их обьединяет, это то, что они могут способствовать нарушению аппетита, а в таком количестве, которое ты ей их даешь... Старуха просто медленно помирает от голода и отравления лекарствами. Мой тебе совет, сматывай отсюда удочки пока не поздно, ведь лекарства подаешь ей ты 6 раз в день.

Я осталась одна совершенно растерянная, и до конца не веря в происходящее. Бросить ее одну нельзя. Нужно перестать давать ей лекарства и начать ее потихоньку кормить, а там видно будет. Как только Хэлен проснулась, я заявила ей, что доктор отменила ей все лекарства и сказала, что ей нужно хорошее питание. Старуха сейчас же начала громко кричать, что русский доктор – это говно и вообще что-то вроде уборщицы, если сравнивать их с настоящими докторами, стала требовать лекарства и орать, что она не собирается есть вонючие русские супы. Я ушла в сад и сидела там пока не стемнело - не давать же мне отраву после того, как я уже знаю, что это ее убивает. Когда я вернулась, старуха сидела на кровати в полутемной комнате и что-то такое соображала. Я спросила не хочет ли она поесть. Она согласилась и потребовала яйцо всмятку.

Я сварила ей два яйца – вдруг она соблазнится на лишнее, ведь она не получала отравы уже почти шесть часов. Хэлен действительно с аппетитом съела оба яйца, похвалила меня за сообразительность (я положила рядом с ними маринованный огурец), страшно довольная и гордая, что спасаю жизнь человеку... (ну и что ж, что она стерва, может она сделалась стервой от такой жизни).

Она, совсем разомлев от непривычного количества еды, вскоре попросилась в кровать уже на ночь, как вдруг ей стало очень плохо, лицо побелело и покрылось холодным потом, ее одолевала непрекращающаяся рвота. Я вызвала скорую помощь, молясь, чтобы не было ничего серьезного, было бы уж слишком несправедливо, ведь мы с подругой только что спасли ее от медленной смерти. Может же быть, что она просто съела с непривычки слишком много...

Красивые, высокие, как на подбор, врачи из скорой помощи налетели на Хэлен, быстро привели ее в чувство и спрашивают: - Что случилось? С вами произошло что-то, чего никогда раньше не было? Что вы ели сегодня? - Что случилось? Что случилось?, - взвизгнула старуха, едва придя в себя, - я вам сейчас расскажу что случилось! Эта сука, - указала она на меня своим искривленным, обтянутым бледной кожей пальцем, - меня отравила! Она хотела вообще сжить меня со свету, отобрав все лекарства и кормя меня помоями! Надеялась воспользоваться тем, что я больна и одинока! Мой муж бы встал из гроба, узнай он, как мне приходится доживать свои дни! Не-ет, меня не обманешь, русское дерьмо, меня не обманешь!

Все повернулись в мою сторону и видно было, как они пытались утрясти в своих мозгах мою внешность с представлением об няньке-убийце, но, видно, я была просто абсолютно не годна на эту роль. Мне уже удалось посмотреть два телевизионных фильма про этих женщин по уходу, у обеих были очень стройные ноги и обе были блондинками с соблазнительными бюстами так, что они мгновенно потеряли ко мне всякий интерес и даже совершенно ничего не спросили. Они повернулись к Хэлен и стали хлопотать вокруг нее и уговаривать ее поехать с ними в больницу, она кричала, что никуда не поедет, что она не зря тут платит этой суке, что если она уедет, эта подлая сволочь сейчас же завалится спать и что она не может оставить дом, где шляется кто попало...

Потрясенная, что никто не хватает меня и не тащит в тюрьму после такого обвинения, я подождала еще немного, вдруг они передумают, а потом тихо отправилась в свой чуланчик, где провела почти уже месяц, а точнее, двадцать девять тягостных ночей в ожидании звона безъязыкого колокольчика. Как тяжело было вытаскивать себя тридцать раз за ночь из под одеяла и заставлять еще и еще раз проделывать этот путь мимо старых лохматых кресел, так и норовящих подставить мне подножку, чтобы услышать, придя в ее спальню: «Мне ничего не надо, вы очень любезны, дорогая. Просто хотела узнать, сладко ли вы почивали за мои деньги.»

Собрать не спеша свои вещи заняло всего три минуты, я не стала переодеваться, даже сумку не стала застегивать. Медленно спустилась по скрипучей лестнице, как будто бы за почтой для старухи, только мне больше никогда не понадобиться подниматься по ней обратно. Я вышла на темную улицу, едва ее узнавая, и пошла, запрокинув голову, где к моим услугам было бесконечное звездное небо.

Спустя недели две после этого, мне встретилась на улице одна знакомая, с которой мы учились на курсах английского языка для начинающих. - Сколько лет, сколько зим! Где ты теперь? Нашла ли работу? - Недавно убежала с прекрасной высокооплачиваемой работы, где я выполняла функции «женщины по уходу». - Правда?! Так ей требуется кто-то на замену? - Я думаю, что очень даже, если она еще не умерла. - А у нее родственники-то есть? - В каком смысле? - Ну, на кой хрен устраиваться к старухе, у которой есть наследники. Мы с мужем ищем одиноких. Одна у нас уже дала дуба – вон, видишь ту Тойоту беленькую – наша! Теперь, меньше чем за дом, я работать не согласна – мой муж этих старушек так обихаживает, что Екатерина бы не побрезговала, соображаешь? - Екатерина?... - Ну, что, не понимаешь? Эх ты, кляча! Царица была на Руси такая, темная ты женщина.

« HOME