Я знала кто позвонил из-за того как пахло одеколоном из-за двери, но спросила кто там, хотя кто это еще мог быть, кроме дяди Феликса. Он никогда не отвечал прямо. То скажет "Свои", то "Милиция, откройте", но на сей раз он декламировал стихотворение про маленькую озорную девочку, которое написал поэт Пфеффер, тоже мамин знакомый.

- Дядя Феликс, мамы нету, - говорила я, открывая двери. - -Ничего, я подожду, - отвечал он, - тем более, что я не один. Я не удивлялась, хотя на лестничной площадке кроме него никого не было, он всегда так шутил и вынимал из внутреннего кармана пальто бутылку водки.

Пальто на нем было необычное, таких в нашем захолустном городке не носили: и фасон удивительный, и цвет такой необычный, кирпичный. Он о нем очень заботился - аккуратно вешал на плечики, всегда любовно разглаживал и застегивал на все пуговицы. Когда я говорила маме, что он противный и приходит когда ее нет, она отвечала, что у каждого свои слабости, зато, смотри, какой он аккуратный.

Потом он еще долго стоял у зеркала в коридоре, зачесывая ,смазанные чем-то волосы, назад, тщательно проводя расческой от лба, другой рукой придерживая волосы с противоположной стороны. Поливал лицо и шею одеколоном "Шипр" из синего, граненого флакона с оранжевой резиновой грушей. Еще поправлял галстук с булавкой с розовым камнем, отряхивал перхоть с пиджака, укладывал одеколон обратно в свой мятый портфель и только после этого шел на кухню.

Бутылку он тоже ставил на стол не просто, а словно он дарил нам хрупкую и очень красивую вещь, вроде фарфоровой статуэтки. Я, правда, не люблю эти статуэтки - сколько там приторных девочек и мальчиков, цветочков и маленьких слащавых собачек!, но все считают их красивыми и обязательно выставляют на комод, или пианино.

Садился он тоже особенно - верхнюю часть брюк он оттягивал вниз, а штанины, наоборот, поднимал вверх, от чего были видны все его узорчатые носки и розовые волосатые ноги. Конечно, как мама сказала, чтобы пузырей на коленях не было, но только все равно, противно смотреть на эти розовые ноги. Лицо у него всегда было красным, как из бани, но на подбородке и под носом - почти синим.

У дяди Феликса была странная фамилия - Рябоконь. Мне она, конечно, казалась неправильной. Я вообще все замечаю и обо всем думаю - правильно это, или нет. Может ли конь быть рябой? Нет, конечно, рябой значит с веснушками. И кто эти фамилии выдумывает?

В своем портфеле Рябоконь носил, кроме одеколона, еще только одну вещь - большую вонючую вяленую рыбу, завернутую в газету Ленинская Правда.
Я думаю, что портфель вовсе не для того у людей. Портфель это для учебников и тетрадей. Еще для документов и всяких бумаг, как у отчима моего. Он умер в прошлом году. Он, правда иногда ходил в баню и клал туда веник и всякие мочалки, но ведь все-таки не вяленную рыбу! Потом, почему ему тогда и водку в него же не положить, а он наоборот, ее в кармане пальто носит?
Я уже очень давно удивляюсь, кажется лет с семи, как все кругом делается неправильно!

- Не угостите ли гостя стаканом, красавица?, - спрашивает Рябоконь, усаживаясь за стол.
- Пить вредно, - отвечаю я угрюмо, подавая стакан. Однажды, когда пришли два каких-то маминых знакомых и тоже сели сами выпивать на кухне, я так разозлилась, что вылила их водку в раковину. Они меня сначала хотели побить, а потом долго ругались между собой и ушли ужасно злые. Я просто ненавижу этот запах и потом, их мутные глаза и розовые масляные носы! А еще и обниматься лезут! Гадость, аж противно вспомнить! Правда вот красавицей меня, кроме него, больше никто не называл, а мне это так нравилось! Мама всегда считает только себя красавицей, а про меня другим людям говорит: "И в кого это она такая страшненькая уродилась!" Стесняется меня, ясно, я не дура какя-нибудь, сразу поняла.

Рябоконь этот возится с бутылкой, как с писаной торбой. Сначала поглаживает пальцем крышку, будто думает - может не открывать? Потом все-таки подцепит маленькое такое ушко и осторожно вдоль горлышка снимает стружку. Наливает медленно - все отмеряет, отмеряет, еще капельку добавит, да еще чуть-чуть. А в конце-концов все равно полный стакан нальет.

Перед тем как выпить он немного задумывается и даже вроде грустнеет, смотрит куда-то вдаль, будто там, в конце коридора, какой-то его обидчик сидит. Потом как бы стряхивает с себя это видение, подтягивается, делает строгое и торжественное выражение лица, оттопыривает локоть и мизинец и резко заливает себе полный стакан внутрь.

После этого он меняется на глазах, обмякает, смеется. Немного похоже на лошадь, но на такую, усталую. Тосты он произносит после. Всегда одинаковые: "За тех кто в море" или "За родину-мать". Потом он уже пьет по половине стакана и чаще "За красивые глаза" или "За высокую образованность и широкий кругозор".

Если он не в духе, то он говорит "Нехорошо пошла" и делается злым и совсем противным, а если говорит "Хорошо пошла", то тогда читает стихи этого Пфеффера, где все про любовь, и журавлей, и романтику моря, или рассказывает о моем отце:

- Взять твоего отца, - он всегда так начинал, - был он мне друг. И что я могу о нем сказать? Хороший был парень, компанейский, а уж выпить мог за троих и, можешь представить, ничего, почти никогда не попадался!

Кроме того, не было такой бабы в нашем городе, да и в округе, пожалуй, которую бы он не…, что бы он ее, ну ты маленькая еще, не поймешь. Любили его все, правильно?

И тут, понимаешь, попадается ему твоя мать. Мать твоя, прекрасная женщина, франт и гвардии сержант! Понимаешь? Красавица, умница, дантистка! Но, конечно, еврейка, ссучьеплемя, да не в этом дело, хороша, всем хороша!

Многие слова, которые Рябоконь говорил, я не понимала, некоторые мне очень не нравились, но он и сам мне совсем не нравился, так что…

- Ей, понимаешь, тридцать два, а ему, пустозвону, двадцать один! Ну можешь представить положение - одиннадцать лет разница, ёшьтвоюналево!

Я, понимаешь, боцман уже давно, денег из плаванья привожу в наволочке. А он кто? Ну мудозвон, кто же еще. Среднюю школу с горем пополам закончил. Короче, женила она его на себе, хотя уже и сестра твоя была большая да гарная девица. Да и в мореходку его определила. Хочу, говорит, чтобы ты у меня был капитаном.
Капитаном! Ну какой из пустозвона капитан! Потом он доказал это на деле, загубил баржу по пьянке, хорошо хоть не погиб никто! Но это я знаю, что по пьянке, пили-то вместе, он и тут смог как-то отмазаться и представить, что по трагической случайности все так вышло. Однако, хоть и не посадили, но списали на берег на три года.

Говорил я ей, не будет из него толку, на кой черт ты его себе берешь! Игрушку захотелось, дриттвою! Ну что за блажь? Да это в тридцать два-то года! Ну ладно, не нравлюсь я тебе, не надо, но зачем салагу? Ведь не глупая же женщина она и франт и … все такое!

Короче, он учиться не хотел. Пришлют бумагу из училища, что не учится, прогуливает. Ну она кричать - куда ж ты каждый день ходил! Ты мне изменяешь, ты не хочешь отвечать как муж и как отец семейства! (тут ты, конечно, родилась) Ты же ведешь себя, как будто ты ребенок!

Еще бы, я ей говорил! Он и в школу-то с горем пополам закончил, евоный папаша бил его смертным боем. Небось он ему аттестат-то и устроил. Серьезный был человек, первый секретарь. Не каждый выбивался в первые секретари, тем более, национальность-то у него была какая-то нерусская, хоть вот по ним и не скажешь. Но что хуже всего, что они из ссыльных были, хотя, случилось это при Хрущеве, в другие времена. Да все равно, как он выбился - черту одному известно.

Ничего матери твоей, правда, от того не отломилось, самой всего пришлось добиваться. Мужественная женщина, и франт, и… Она к ним ездила, подействовать просила, а ответ был ей такой: "Я в детстве бил его до полусмерти - учиться заставлял, учил жить, личный пример подавал. Но он не понял, пускай пеняет на себя. Теперь ничем не могу ему помочь. Женился, дочь родил, ну значит взрослый. Сам теперь за все должен отвечать"

Такой вот был ответ…

Иногда посреди рассказа совершенно неожиданно у Рябоконя вдруг резко портилось настроение, глаза наливались кровью и он кричал на меня: "Да ты не смотри на меня так, ссучьевымя, твой отец-то еще и не такой был, еще и похуже меня!" И ухал кулаком по столу. Но уже и этот грохот и звон посуды его как-то успокаивали, он даже с извинениями поправлял то, что падало и вскоре продолжал:

- Николаша - отец твой - бывало говорил: "Семья наша отличается от всех других двумя вещами - все в роду мужики были либо Николаи Петровичи, либо Петры Николаевичи и у каждого в семье, где у других хвост должен начинаться - у нас такая ямочка должна быть. Когда ты родилась, он, напившись, кричал, что сейчас же пойдет проверять, есть ли у тебя та ямочка, полез по водосточной трубе к матери твоей в палату, чуть не звезданулся, как всегда публику вокруг себя собрал! А оттуда мне орет, что есть, есть ямочка, и трясет тобой в открытое окно, а мать твоя кричит: "Сейчас же положи на место!" Он не слушается и трясет тобой, трясет, видать от пьяной радости. Потом уснул на чьей-то койке прямо там в родильном отделении. Я еще дозваться его никак не мог.

Рассказывая про ямочку Рябоконь умилялся, начинал ко мне лезть обниматься и щекотать, вот уж чего я терпеть не могу. Еще с этим запахом водки и одеколона, слюнявым ртом и колющимся подбородком! Я угрюмо отбивалась, но хотела слушать дальше.

- Потом он уехал учиться в область, здесь уже что-то поднагадил и пришлось переводиться. Мать твоя, конечно, тосковала. Я хотел ее утешить, но тут приехала старуха, бабка твоя, скандальная ведьма и, конечно, ничего опять не вышло.
Да видал я однажды письмо Николашкино к ней, вот, ебена мать, и вспомнить-то противно! Пишет: "Кормят нас дерьмово, очень голодаю и каждый день вспоминаю, как ты дома и картошечки наваришь и лучком посыплешь. А учусь я на отлично: Математика - 5, Русский - 5, еще какая-то хуйня - 5"

Вот с-салага! Даже вспоминать противно! Ну какой мужик так бабе пишет! Бабе денег надо слать, продуктов, или тряпки. Я бы ей такие бы посылки посылал! А этот в отпуск приедет, туда-сюда, как он уже свой мотоцикл заведет и укатит. Мать твоя за полночь маячит в окне, ждет его. И что вот она в нем такого нашла? Кругом мужиков-то было видных видимо-невидимо, деньги в наволочках из плавания привозили, вещи дорогие, ну кого в загранку-то пускали…

Да однако, друга моего Серегу Терехова он убил, вот так вот, понимаешь? Серегу Терехова-покойника. Тот все к матери твоей захаживал. Да ты не думай - так просто, он салага тоже был, хороший, тихий парень. Сидит на кухне и молчит, иной раз даже засыпает. Николашка и сказал ему однажды - вот увижу тут еще раз, знай, убью.
Раз приходит он домой, тогда он эту проблядь Оленьку завел, она поила его горилкой прямо из ведра, не веришь? А Терехов опять уснул, сидит вот так как раз, как я, на этом стуле. Тут Николашка и явился. Ни слова не сказал. Пошел в шифоньер, взял ружье и пальнул в него.
- Так прямо в спящего?, - я не могла поверить, что мой папа мог убить спящего.
- Да нет, он разбудил его и говорит: "Убью сейчас, поганец, я тебя предупреждал!" А тот вдруг выпалил: "Да убивай, говно! Кишка тонка!" Он пьяный был и стал орать, что все равно он мамку твою уведет, и что он ей и в подметки не годится, он не знал, что Николаша свирепеет, если что. И все… Однако же - убить Серегу!! Бля-адь!! Раздолбай чиканутый! Да и сама посуди, что он, грузин какой, что ли? Нацмен какой-то, хрен его знает, кто они такие были. Может он, конечно, думал, что если у него папаша первый секретарь, то ему ничего, то хрен те, отсосимоячерешня - папа первый встал на суде и сказал: "Отказываюсь от своего такого сына. Не было у нас в семье таких подонков и не будет."
Вот и все, посадили голубя, как милого.

Мать твоя, вместо того, чтоб плюнуть хоть после этого, ездила к нему еще за три девять земель. Беломор да сало возила, а он, говно, один раз ей и говорит: "Не приезжай больше, разводись со мой и забудь."

Мать твоя так плакала! Ничто утешить ее не могло, как я ни старался! Не верила, что он мог ее разлюбить, а потом ей сказали, что бежал он из лагеря и с концом, не поймали! Везучий, гад, все ему сходило с рук. Такая вот история.

Потом, правда, говорили, что видали его наши то ли в Стамбуле, то ли в Джамбуле. А я думаю, про Стамбул-то врут. Одним словом, говно и есть говно.

Появлялась мама. Лицо ее при виде Рябоконя делалось какое-то особенное, будто бы этим лицом она хочет сказать, что ах, как это прекрасно, что вы к нам зашли и ах, какой вы интересный мужчина и, ах, я не против, чтобы вы пригласили меня в кино. Но по-настоящему она говорила ему, что ему пора уходить. Вы, говорит, немного пьяны, Феликс Артурович, а дома вас ждут Валечка и дети, переживают, беспокоятся. Я за вами поухаживаю, вот ваше пальто. Рыбку опять не ели? Зря, это очень вредно для здоровья. Она заворачивает ее в газету и кладет ему в портфель.

Он, как обычно, еще долго прихорашивается перед зеркалом, причесывает маслянистые волосы, поливает себя одеколоном и все-все повторяется - и перхоть, и галстук, и булавка с камнем, и укладывание портфеля. Мы терпеливо ждем его ухода и когда дверь за ним, наконец, закрывается, я каждый раз жду, что мама скажет о нем правду, что он противный тип и что нужно было бы как-нибудь отвадить его от нашего дома. Но она уходит в спальню и как всегда, мимоходом косясь на пианино, говорит: " Опять гаммы не играла"

« HOME