Лежа на незатейливой мещанской кровати в доме раввина и прислушиваясь к ночным звукам чужого дома, я впервые подумала о том, как мало разнообразия в том, что человек может себе позволить для развлечения, даже если он не беден. Вот небольшая кровать с простыми белыми простынями и тощим одеялом. На ней можно выспаться так же, как на ложе с тончайшими простынями и редкими кружевами. Вот она стоит в небольшой комнатке с отсыревшим углом ближе к окну. Я мысленно увеличиваю ее до дворцовых размеров, одев в старинные шпалеры и тяжелые гардины с золотым шитьем и увесистыми кистями. Так я по крайней мере представляла бы себе покои главного венецианского раввина, если бы никогда в них не была, но мое представление не прибавляет ничего к той весомости, которую дают само его звание и подразумевающаяся история его дома и его предков. Под окном зеленая вода прямо до ветхой, темной от сырости стены дома напротив правдиво завершает полотно.

В пятницу, во второй половине дня, главный венецианский раввин с женой, милой французской еврейкой с малышом на руках вынуждены были дать нам приют в своем собственном доме, вежливо сдерживая изумление, что кто-то в наше время посмел ввалиться и напомнить о древнем законе о приюте странников. Но он напомнил им и они сухо пригласили нас остаться. Так же сухо извинившись, что у них нет возможности накормить нас у себя, они послали за служащим, пожилым человеком в черном, с опущенными глазами, и тот кривыми улочками и игрушечными площадями отвел нас в приют для престарелых.

В большом белом зале за столами, накрытыми скромными льняными скатертями, сидели несколько старух и мне показалось, поглядывали на нас неприязненно. Может быть мысль о том, что их обьедают чужие сверлила уставшие от одиночества седые головы. Я чувствовала себя уязвленной, а он не подавал виду, да или, что скорее всего, это было не в его характере. Уплетал себе холодные макароны с азартом, словно охотился за каждой из них и сглотнул разом нечто из кукурузы, расползающееся по тарелке. Все это принес тот же человек, что сопровождал нас.

Мы скоро вернулись обратно, несмотря на мое страстное желание хоть чуть-чуть посмотреть город, но он сказал твердо, что у него есть важное дело к хозяевам. Вот мы в столовой вокруг пустого обеденного стола. Дети играют в крошечной прихожей, обнаружив одно понятное обоим слово гараж, который они строят из старинных, выцветших кубиков. Антикварные машинки и куклы с лицами актрис первых лент кинематографа, въезжают и выезжают из него без конца с жужжащими звуками, издаваемыми за них детьми.

Все взрослые легко порхают с иврита на французский и итальянский. (Как, неужто гараж и по-русски будет гараж! Скажите пожалуйста!) Он объясняет, что русский полон иностранных слов и как именно они туда попали. Хозяева, за интересными лингвистическими изысканиями силятся понять, что за птицы эти странники и чего от них следует ждать. Я, не понимая ни одного из языков, (убогая советская бедность в местах лагерей и ссылок), впрочем, так же, как сын, узнаю несколько технических слов да еще что-то итальянское из музыкальной грамоты, просвечивающее сквозь тон их голосов и выражение лиц и тщусь отгадать смысл беседы.

Они молоды и по-своему красивы: холеные, не отягощенные непосильными заботами лица; одежда проста и изысканно небрежна. Никакой бархатной венецианской загадочности, (жаль), никаких масок, кружев и шнурованных корсетов, разве что древнее в лицах. Робкая цветовая гамма от тускло-белого до золотисто-коричневого. Ни одного яркого пятна из сегодня, ни корешка недавно изданной книги, телевизора или игрушки. Тусклое стекло в старом буфете, пожелтевшая посуда, я думаю, и 300 лет тому назад была самой скромной в Венеции, когда его предки еще не знали слова гетто, но уже давно понимали тщетность дорогих вещей.

Гораздо более внимательно они разглядывали моего спутника. Небрежность его одежды была совсем другого рода, каждая деталь которой неизбежно ставила его все ниже классом в их внимательных глазах. Если бы не это и не совсем изысканное очертание лба, то количество языков на котором он говорил убедительно, красноречие с которым он рассказывал о большом богоугодном деле, затеянном им там, на юге, миссия с которой он путешествует могли бы вызвать немалое уважение и доверие.

Он рассказывает долго, увлеченно и они слушают с неподдельным интересом, смеются, удивляются, сочувствуют. Спросили о нас. Я подтвердила, что да, сложности иммиграции, да, обрезание. Взошла звезда, - говорит она, - и это последнее, что мы можем делать в ближайшие сутки. С легким недоумением разглядывают меня потому, что я спросила как они узнали, что она взошла, если неба не видно – узкая улица-канал в две гондолы шириной.

Утром нам дали на кухне кофе в толстостенных фаянсовых кружках с отбитыми кое-где краями, который сварили вчера и поддерживали теплым в специальном приспособлении. До этого я видела только фаянсовые унитазы. Ведь не бедняки же они?

2.

Никто не заметил, когда именно он появился в городе на своем старом Пежо и снял крохотную комнату с ненужными вещами типа старой швейной машины от русских жильцов, таких же иммигрантов, как я. Он явился во двор синагоги и сразу же привлек к себе внимание скучающего люда разговором о том, что у него есть далеко идущий план устройства их жизни. Никто не спросил его кто он такой, что берется строить планы относительно их жизни. Они вырвались из-за железного занавеса и не в силах сейчас думать, что после этого грандиозного свершения им нужно делать что-то еще. По слухам им все должны были дать. И так оно и вышло. Им велели сказать а-а, сделали рентген и подлечили плохие зубы, дали деньги, которых хватало на квартиру и еду и, если немного сэкономить, то можно было посмотреть Помпеи и Неаполь. А если продать кое-что на блошином рынке, можно и на Север наскрести, ведь не зря же было положено столько усилий отцами семейств, чтобы вывезти что-нибудь, что можно будет продать там в раю, где есть все. Не многие роптали, что мало или трудно, жили себе, заботясь о насущном и ждали.

И вот он явился и сказал, что дальше так быть не должно и он это все устроит. О себе он сказал немного. С детства жил в Иерусалиме, потом перебрался в Париж и все вздохнули "ах, Париж!", вершина всего о чем мечтает будущий иммигрант, сидя за железным занавесом. Теперь вот услышал, что столько евреев ожидает визы в Италии, новый Исход, историческое событие! Однако проводить совершенно бестолково драгоценнейшее время перед таким важным в своей жизни шагом! Все почувствовали, что да, что без каких-либо значительных свершений проходят дни, словно они отдыхают в каком-нибудь Сестрорецке на даче: сидят в патио, поедая куриные крылышки, да плещутся в море, а ведь они уже здесь, на Западе! Нужно сейчас же что-то делать!

Вот он и позаботится, чтобы были средства на хорошую школу. Кто-то брякнул, что они уже занимаются английским, но он строго возразил, что какие это занятия! Людям следует дать настоящих профессионалов, американцев, за полгода что вы здесь вынуждены находиться необходимо выучить язык, узнать как можно больше о стране, ее порядках, обычаях, законах, одним словом, явиться в Америку готовыми ко всему! Да,- соглашаются многие,- что-то непохоже, чтобы нас за полгода выучили чему-нибудь путному, вот уже неделю какими-то прошедшими временами занимаемся, не поймешь сколько их у них.

Потом, вам совершенно необходимо улучшить жилищные условия и я найду средства, чтобы у каждого была хотя бы отдельная комната. Но самое прискорбное – это полное невежество относительно веры и истории ваших предков!

- Да ведь вот этот раввин нас как раз...

- Это абсолютная ерунда, - отмахивается он, - ну какое может быть сравнение! И все сразу дали волю своим прежним сомнениям, когда они увидели впервые этот приземистый одноэтажный домик и узнали, что это синагога. Каждый тогда был невольно уязвлен относительно своих представлений о богатстве Запада, вспоминая свои дворцы с куполами и резными украшениями на широких проспектах, но тогда речь шла об ущемлении наших прав, отчего же здесь, в свободном мире синагога чуть похуже пензенского Еврейского Дома? Так и вот этот молодой человек с неухоженной бородой, что плохо говорит на их языке, он ли поведет нас в светлое будущее? Говорят, что у него уже семеро детей. Мы привыкли, что многодетные семьи обычно у людей без образованья.

- А пока я хотел бы знать, кто действительно хочет быть настоящим евреем? Все одухотворенно улыбаясь подняли руки.

- Я надеюсь, мужчины прошли обряд обрезания?,br>
Все ухмыльнулись и стали смотреть в сторону. В России обрезание в основном предмет из анекдотов. - Да, но какие же вы евреи, если вы необрезаны?!

- Да, да, действительно, но раз уж жили мы в такой стране...

- Это абсолютно поправимо, небольшая операция и вы евреи! Я готов устроить это с лучшим раввином-доктором, который только может быть!

Он так красноречиво настаивал на этом, что записались 7 человек, в том числе и мой самостоятельный сын. Немало повлияло на их решение обещание, что после обрезания будет устроен праздничный ужин по всем правилам ритуала, а главное, каждому будет подарен кассетный магнитофон фирмы Сони.

На следующий день выяснилось, что иммигранты разбились на два враждующих лагеря. Одни считали, что молодой энергичный человек прав и нужно его поддержать, другие, предводительствуемые многодетным раввином называли его гешефтмахером и выступали за официальную власть. Узнав о появлении такого человека, раввин всполошился. Средства, выделенные на иммигрантов он рассматривал как свои, он так и думал, решительно шагая по опустевшей, выжженной солнцем улице к себе домой: этот мошенник, этот неизвестно откуда взявшийся шлимазл может лишить меня дотаций, (и с каждым шагом вдавливал гневное слово черным, наглухо завязанным ботинком в плавящийся асфальт) это нужно прекратить немедленно! И не то, чтобы он собирался их совсем себе присвоить, нет, он собирался распорядиться ими разумно, учитывая, что нищий раввин – это несовместимо со званием, что у него слишком маленький дом для такой большой семьи.

Покричали пару дней во дворе синагоги и забыли, так как виновник раздора не появлялся. Видели его, говорят, у фонтана, но он не задержался, сказал только, что средства собираются на удивление быстро и вот-вот специально для нас приедет очень знаменитый доктор. Но никто не воспринял это сообщение всерьез. Стояла сорокоградусная жара и ничего, кроме разных способов охладиться не шло в голову. Все купались в море как-то целеустремленно, словно в санатории, очень серьезно занимались закупками продуктов и приготовлением еды, да и действительно, легко ли экономно, но правильно питаться! Но иногда, когда душа уставала, тревога нарастала исподтишка и эта жара становилась нестерпимой, некоторые, махнув рукой на строгости, позволяли себе это удивительное, манящее, сладострастное чудо - итальянское мороженое.

2. Но буквально через неделю он оббежал всех семерых и велел собраться. Быть готовыми завтра в 10 утра! Прилетает! Сам доктор Ротшильд из Иерусалима! На собственном самолете! Все сбежались у фонтана и заворожено слушали и опять все расспрашивали подробности обстоятельств приезда такой величины. И подробности все прибавлялись, словно для того, чтобы не обидеть будущих героев. Да и если вдуматься – обрезание взрослому человеку! Это же какая вера, какое мужество!

-Господа, дело не шуточное. Давайте, господа, сделаем так, чтобы не подвести Ротшильда! Не опаздывайте, не дай Б-г. У него столько забот о ближних и кроме прочего он еще больницу для бедных в Израиле строит. Вот буквально вырвался на один день, святой человек, нашел время и для вас! -Действительно,- думали иммигранты,- таких людей они раньше не знали,- подумать только, свои собственные денежки отдает просто так! И они еще как почувствовали всю свою ничтожность и его необыкновенное величие.

На завтра ровно в десять никто не явился, кроме моего сына. В пол-одиннадцатого ко мне подошли двое в черном с очень длинными пейсами, почти до талии, заговорили с акцентом по-русски, взволнованно и враждебно. Они сказали, что им стало известно, что мой сын русский. Они с пристрастием расспрашивали меня о национальности моих родственников и почему я согласилась на его обрезание. Отчества, фамилии и местонахождение почти каждого родственника встречались неодобрительным гудением на иврите. Нас даже посадили в машину без кондиционера и повезли куда-то и все задавали вопросы, стиснув своими зимними лапсердаками на заднем сидении. Ехать, на самом деле им было некуда и они высадили нас и приказали ждать у себя дома. Еще через два часа он заглянул к нам и возвестил, что Ротшильд согласен и почти тут же в нашу комнату вошла вся свита. Все высокого роста, почти одинаково, словно стража сказочного королевства одеты в черное и фантастические меховые шапки и впереди доктор с бархатными отворотами, царственным лицом и властным голосом.

Аха!, - сказал он, - где этот единственный изо всех мужественный еврей в этом хаосе и суете неверия сердцем постигший праведный путь! Уж не вы ли, сударь, решились совершить древний обряд обрезания, как велел нам Господь! Ваше имя, извольте сообщить. За-пи-и-шем, - он записал в свою тисненную золотом книжечку справа налево. Мать тоже пусть сообщит свое имя и девичью фамилию своей матери. Так-с, за-пи-шем. Прошу подать чистую простыню. (Прямо здесь?). Один из свиты взмахнул ею над столом и всем остальным было предложено удалиться. За стеной послышались молитвы хором, еще молитвы, краткое Ой!, и еще немного молитв и нас всех впустили. Ребенок смущенно улыбался, (бедненький, должен был бы плакать), Ротшильд размахивал пинцетиком с зажатым в нем лоскутком нехорошего цвета, во что и вглядываться казалось неэтичным и попросил перевести матери, что она может гордится сыном – он не только не плакал, но и такой величины крайней плоти он за всю жизнь не видывал. Плоть была уложена в лилипутский серебряный ларчик. (для отчета?) Ларчик и игрушечные скальпели в кожаный баул и, словно мы проснулись.

Свита удалилась, а я в смущении раздумывала о том, что процедура могла бы быть скромнее, но кто мог подумать, что так выйдет! Все сбежали! И получается, что он прилетел только из-за нас. Еще я думала, что все-таки это очень хорошее событие, ведь если ребенок в дальнейшем разумно захочет обратиться к своей вере, он сможет это сделать более или менее безболезненно во всех смыслах, да и операцию по поводу сужения крайней плоти все равно рано или поздно пришлось бы сделать. Ну, может быть мой сын свершит подвиг во имя человечества и Ротшильд скажет: не зря я все-таки гонял в такую даль. Как знать.

Вечером во двор втащили несколько столов, кошерного вина, на удивление скромные закуски и бумажную посуду. Мой спутник обо всем хлопотал, произносил молитвы и тосты, соответствующие торжеству. Я не знала кто пригласил этих незнакомых мне людей, меня никто не спрашивал. Верно у него были свои соображения по поводу того кто должен был присутствовать. Ребенок скоро утомился и мы потихоньку ушли к себе наверх. Улеглись, не зажигая света, боясь, что кто-нибудь станет звать нас обратно, но никто, конечно, звать не стал. Некоторое время еще слышали шум голосов, но не обычный праздничный гул хорошо выпившей и закусившей компании, а скучливый и вынужденный разговор случайных людей.

- Да, малыш, может потом даст.- И каждый по-своему чувствуя, что предполагаемый праздник не удался, мы вскоре уснули.

Мне снились гладиаторы, их страх перед выходом на арену (мы недавно побывали в Колизее: мрачная, угрюмая развалина в центре столицы, пыльная бугристая арена, да бездомные кошки кругом, множество светящихся глаз из-за каждого выступа стадиона.) Гладиаторы уже замыслили бунт, их стали выталкивать на пропитанную потом и кровью арену со львами, как в дверь постучала хозяйка.
,br> - Синьора Элена, синьора Элена! Тут карабинеры тебя разыскивают!,- А сама просто умирает от любопытства, взволновалась, глаза оживились!

Я вышла во двор. Два красивых солдата с карабинами, один протягивает клочок бумаги. «Не волнуйся, я буду немного позднее, но мы успеем.» И его подпись. А я еще и не вспомнила, что нам нужно быть у консула на интервью! Ведь ребенок не может сейчас ехать в переполненном автобусе в Рим. Я не стала думать почему же люди с оружием принесли от него записку, в тюрьме ли он и что с ним случилось. Все это органично вписалось в ряд с допросом, обрядом обрезания, невеселым застольем с чужими лицами и сном.

Пока мы с соседями безуспешно обсуждали возможные средства доставки нас вовремя на интервью, он действительно явился. Окровавленная белая рубаха и никаких зубов – ни верхних, ни нижних. Лицо же спокойное, повседневное, словно вопреки тому как он выглядит. Он заявил, что за пять минут переоденется и подаст машину к дому, оставив соседей весьма недовольными своей излишней краткостью. Хозяйка, в надежде хоть что-нибудь понять чуть не выпала из своего окна на втором этаже, свесив гигантскую грудь далеко вниз через подоконник. Но он подкатил к дому, молча открыл дверь для нас и сам сел и мы поехали.

Вырулив на скоростную дорогу в Рим он сказал, что русские его избили. - Какие русские? Как это может быть? Наши иммигранты? Они евреи, инженеры, тихие инженеры и врачи (вспомнился один, который говорил, что сидел, еще в Вене, но все вспыхивающие на заднем плане мысли не успевают произноситься).

- Да, но не все, - сказал он, - но это не имеет значения. Они толпой вчера подкараулили меня после того, как я закончил убирать столы со двора. Я спросил чего они хотят от меня и они сказали, что это я устроил обрезание русскому мальчику. Он разве русский? В смысле, а гоим? Они утверждали, что я совершил тягчайший грех. Да это действительно ужасный грех, но разве он русский? Еще они кричали, что я жулик и хочу за их счет обделывать темные делишки. Сказали, что если я не уберусь из города будет хуже.

- Это с какой же силой нужно было ударить! Откуда столько злобы, невероятно! Тут что-то не вяжется, их не могут трогать религиозные дела. С какой стати? Они все атеисты. (хотя это слово может подразумевать выбор, которого не было). В ответ он сказал, что он уверен, что это раввин их подбил, возможно посулил что-нибудь и больше не разговаривал до Рима.

3. Мы успели на интервью минута в минуту, что все-таки было невероятно после стольких событий. Консул участливо спросил были ли мы преследуемы за национальность и мировоззрение, посочувствовал и пожаловал американской визой. Через полчаса мы уже возвращались по той же дороге. Он вдруг свернул на обочину и предложил выйти из машины, затем уверенно перелез через небольшую ограду и мы увидели, что это кукурузное поле и он срывает початки. Я бы никогда не догадалась, что стоящее на обочине набекрень закопченное, ржавое нечто употребляется как печь и в ней были испечены початки и съедены нами с большим удовольствием. Мы также узнали, что багажник его машины завален разными нужными вещами с которыми нигде не пропадешь. Среди них нашлись и соль и перец и пластиковая бутылка с подсолнечным маслом и даже что-то, напоминающее полотенце. Солнце припекало немилосердно и от печки шел такой жар и дым, но удивительным образом мы повеселели, разговорились и официальный тон сменился на более или менее дружеский.

Он сказал, что история эта его не остановит от выполнения задуманных планов, но в карабинерии посоветовали удалиться из города хотя бы на время, пока страсти утихнут. Кроме того без зубов оказалось неудобно есть кукурузу (мы это заметили) и он думает, что ему нужно ехать в Югославию потому, что там услуги дантиста намного дешевле. Кроме того у него возникла идея, что может быть нам тоже неплохо было бы ненадолго уехать из города. Он даже и не думал нас пугать, и знает, что мы ничего плохого никому не сделали, он просто имел ввиду, что после таких событий мы могли бы захотеть развеяться и посмотреть Север. Вы ведь не были в Венеции? Ну вот, а она как раз на пути в Югославию. Я сказала, что подумаю, а он ответил, что у меня есть не больше часа и на раздумье и на сборы.

Неожиданно соседи по квартире (а больше посоветоваться было не с кем) одобрили предполагаемую поездку, правда в дальнейшем выяснилось, что вовсе не из добрых побуждений, но это уже гораздо позже. Мать семейства, гигантская и горластая Роза помахала немалым своим кулаком на прощание у его носа, пригрозив, чтоб берег нас «как зеница око», а то ему придется перед ней ответ держать и мы потащили вниз по лестнице сумку с нашими вещами для поездки. Мои же раздумья сводились к тому, что поведение его до сих пор было на редкость безупречным: все, что он обещал он выполнял, все делал вовремя, не раздражался, не сквернословил, ах да, верующий – это было серьезным аргументом в его пользу, (верующие считались чуть ли не святыми среди советской публики) и даже доктор Ротшильд приехал по его просьбе. Присутствие ребенка по моему мнению должно было еще более содействовать его приличному поведению. Одним словом, я не могла назвать причины, по которой мне следовало бы отказаться. Я и вправду не верила, что нам оставаться в городе небезопасно. Вот так мы и отправились в дорогу, движимые в основном желанием увидеть собственными глазами город, построенный на воде.

4.

Его Пежо был настолько стар, что кузов в нескольких местах проржавел до дыр, которые заклеивались просто клейкой лентой и уход за автомобилем состоял в основном в заклеивании серебристой, совершенно новой, с иголочки лентой, когда старая отклеивалась. Дымил он нещадно, тем не менее на скоростной трассе мы обгоняли всех итальянцев (а все знают что такое итальянец в автомобиле), ну а про остальных нечего и говорить. Первое время мы, застывшие от ужаса, сидели молча, никогда в жизни нам не приходилось наблюдать такой езды, но к чему только не привыкаешь и вскоре мы уже поедали груши, случайно найденные в его багажнике, играли в слова и висельника, чтоб не скучно было час за часом одолевать Дорогу Солнца и только когда на скорости 120 км. в час он решил отдать руль сыну, ножки которого еще не доставали до педалей, я опять занервничала. Зато ребенок больше не сводил с него влюбленных глаз. Можно проводить бессонные ночи у постельки заболевшего ребенка, временами падая со стула от усталости, стирать до дыр на руках его штанишки, вязать до боли в спине его одежки на зиму, день за днем, год за годом, да так никогда и не узнать что может покорить его сердце в несколько минут.

Не берусь я описывать красоты природы, но даже эта дорога, усаженная чередующимися розовыми и сиреневыми кустами крокоденвиля, заменяющими здесь разделительную полосу, казалась царской расточительностью. Но когда мы стали съезжать с горы по серпантине узкой дороги к первой стоянке, когда за каждым витком возникнет то море, то таинственный белый город над ним, чуть показавшийся своей крепостью или россыпью белых особняков, а то вдруг вспыхнет золотом купола или зардеется красной крышей, сердца наши замирали от восторга. Вот в такую минуту люди говорят себе, что стоит жить на свете, что не зря преодолеваются тоскливые дни, а иногда и годы, что вот это и есть награда за терпение.

- Вечереет и нам следует подумать о ночлеге,- сказал он, и стал припоминать какой-то палаточный лагерь поблизости. Мы немного покружили по холмам, заезжая на совсем узкие лесные дорожки и через полчаса увидели огни и услышали голоса людей. Он очень обрадовался, что при въезде с него взяли совсем немного денег и дальше мы стали кружить уже по дорожкам лагеря, где были палатки самых удивительных форм и размеров, освещенные внутри и даже с мебелью, дома на колесах, бассейны, танцевальная площадка и ресторанчик из которого лилась музыка о любви. Да и о чем же можно петь и говорить в бархатную итальянскую ночь, разве может быть место на земле более предназначенное для счастья! Вот только мы немножко не вписывались в нее, ну или вписывались, но очень по-своему. Наконец, мы остановились подальше от других и он попросил нас подождать немного, отдохнуть на траве и уехал. Через полчаса я немного забеспокоилась, но вот уже Пежо выруливает к нам и он радостно машет из окна. К крыше автомобиля привязана ржавая металлическая кровать, которую мы заметили брошенной на дороге, колеся в поисках лагеря.

-Значит так, выбираем, кто спит в машине, кто на кровати. Ура, мы с сыном спим на кровати, прямо под открытым небом!

Из багажника вынимаются постепенно очень нужные вещи – тряпки и куски поролона в качестве матраса для нашей кровати, керосинка, спички, кошерные яйца и галеты: и мы поедаем омлет, дрожа от голода и предчувствуя, что наесться все равно не удастся. Ночь была насыщена не особенно приятными приключениями: сначала наполовину провисла, оторвавшись от рамы, ржавая сетка кровати и мы скатились в один ее угол, пытаясь удерживаться и спать одновременно, потом на нас наткнулись подвыпившие итальянцы и окружив кровать потешались над нашим ложем, потом стал накрапывать дождь и мы соорудив что-то из тряпок и веревок сверху, попытались снова уснуть, но дождь скоро стал настоящим и мы с визгом бросились в машину, а там уж, совсем в тесноте, где много лишних вещей, рук, ног и очень раздражает наличие руля, опять сделали попытку уснуть. Наконец такой сон сделался совсем уж невмоготу и мы расселись по сидениям и стали осоловело смотреть на дождь и серый рассвет, мечтая поскорее уже ехать куда-нибудь.

Когда он сам окончательно проснулся, то стал молиться и кланяться, почти касаясь лбом руля, а мы уважительно прислушивались и дремали пока он не завел машину и стал выруливать из притихшего и обвисшего под дождем лагеря. Впереди, господа, нас ждет вечный город Флоренция, цитадель искусств и тонких ремесел! Вперед! (интерeсно, как я буду говорить по-русски, спустя двадцать лет?) и мы еще некоторое время вальсировали вместе с Пежо, спускаясь по прекрасным холмам Таскании и наконец выехали на небольшую возвышенность, под которой простирался дивный город, подставляя коралловые крыши выглянувшему после дождя утреннему солнцу. Юный Давид, тезки которого по всему свету бесстрашно одолевают день за днем, век за веком своих голиафов, драконов скоростных дорог, гидр пехоты под чужими знаменами, ядовитых змей, хитро попрятавшихся за полками с делами «совершенно секретно» смотрит с этого холма на город в котором он родился 500 лет тому назад.

- У меня есть в городе важное дело,- сказал он,- мне нужно повидаться с одним знакомым, а также с главным флорентийским раввином. На вопрос зачем, он ответил, что судьба евреев зависит от таких людей, как он и мне оставалось только фантазировать, что именно они могут сделать и почему они станут слушать моего спутника. Но увидим ли мы город, его музеи, соборы, галереи? Мы проедем по нему и пожалуй остановимся возле Купеческого моста, еще мы сможем погулять по улицам, пока он будет на приеме у раввина, но и только, ему очень нужно торопиться.

Я не очень опечалилась, только посмотреть одним глазком на чудесный город и уже стоило ехать так далеко. Мы подъехали к Kупеческому мосту и увидели, что мост не обыкновенный, а уставленный ювелирными и прочими лавками и он, озабоченно поглядывая на часы разрешил нам выйти из машины и поглазеть на лавки и на мелкую речушку под ним.

Неужто Тибр?!, - изумилась я, - ну это обман, ее можно пешком перейти! Тибр должен быть как Нева, но бурный, или уж называться по-другому. С чего я решила, по звучанию. Потому видно и настроили магазинов на мосту, что как мост он, в сущности не нужен. Он пожал плечами и мы вернулись к машине, припаркованной на соседней улице.

У большой красной синагоги он предложил нам прогуляться (не помереть же от жары в машине)и ушел. Мы стояли под молчаливой стеной, улицы вымерли по случаю сиесты (есть в ней, оказывается, сермяжный смысл), потом побродили немного в поисках тени, набрели опять на тибр,(в последствии оказавшийся Арно), тут он был еще мельче, ну может это он летом такой, пересыхает. Тень нашли, но забеспокоились, что вдруг он нас не увидит и мы вернулись к красной стене. Минут через 40 он вернулся, сказал, что раввина не оказалось дома и я, вглядываясь в его лицо, пыталась разгадать его чувства, но безуспешно. И почему, собственно, раввин должен был пребывать в месте, на котором его намеревался застать никому не известный господин из Парижа проездом в Югославию и, опять же, почему должен был его сразу же по прибытии принять, кстати, что же он там делал 40 минут, если никого не было, но спрашивать не стала. Его немногословные ответы обычно не давали никакого представления о том, что хотелось узнать. Забравшись в машину мы пожаловались на голод и усталость и он поехал по улицам в поисках места, где можно нас накормить.

Мы давно уже мечтали о хорошем, полноценном обеде с супом и салатом и... вот он остановил машину позади какого-то ресторана, попросил подождать и вскоре вынес сверток в неаппетитной бумаге, в котором оказались весьма черствые обрезки пиццы (так беден или так жаден?) которые мы и съели на засаленных ступенях заднего входа в ресторан. Пару раз выбежал парень в белом фартуке бросить остатки еды в мусорный ящик, посмотрев на нас без особой приязни. Мы попили из под крана в котором только что сполоснули таз из под объедков и выплеснули жижу прямо на асфальт и поплелись к машине. Я на заднем сидении, малыш впереди. Мы очень скоро уснули и проснулись когда он сказал, что подъезжаем к Венеции. Ребенок перебрался ко мне на заднее сидение и прошептал:

- Mама, а с товарищем он встретиться позабыл?

Я заговорщицки выпучила глаза и приложила палец к губам. Он прав, но какое нам дело, мы уже подъезжаем к Венеции. Я попросила его остановиться на минутку на обочине, чтобы взять кое-что из сумки, которая в багажнике. Он запротестовал, что вот-вот мы подъедем к городу, где оставим машину, там и переоденемся, но я стала настаивать и он остановился. Сумки моей в багажнике не было. И не смотря на то, что сумка была большая, багажная, вместо чемодана и к тому же яркого цвета, я перебрасывала из одной стороны багажника в другую его «необходимые на все случаи жизни» вещи в ее поисках. Я подошла к его окну и сказала, что нет моей сумки. Он смотрел прямо вперед, словно только ожидая, когда же можно будет нажать на газ и скорее ехать, и спросил без особого выражения куда она могла деться? Тут пошли всякие предположения от вполне разумных до совсем фантастических и наконец, я стала настаивать, что мы должны вернуться на место последней стоянки в часе езды отсюда, где опять была поджарена на керосинке кошерная яичница.

Возражений я слушать не хотела и только твердила, что мне кажется, что я вытаскивала сумку и доставала что-то на этой остановке. В конце концов он согласился и мы вернулись и, ехали вдоль дороги, каждый последующий километр ничем особенно не отличался от предыдущего и место стоянки не запомнилось. В какой-то момент мне пришлось согласиться, что дело ясное и мы повернули, но мне, конечно, казалось, что проехали бы еще чуть-чуть и может там она как раз стоит себе и зря я не настаивала на продолжении поисков. Все имеющиеся у меня деньги, лежали в этой сумке (ни в банке, ни у тети, ни в другом кармане никаких других денег на свете найтись не могло потому, что не было. Все деньги, как в долларах (94 доллара, выданных мне родиной-матерью на всю оставшуюся жизнь, отобрав при этом квартиру, ну и все остальное) так и в лирах (560 миллионов, выданных Толстовским Фондом на ближайший месяц) исчезли вместе с сумкой. И теперь можно было поговорить о пропаже визы в Америку так как она тоже там лежала, но тут уж я воздержалась от комментариев. Мы припарковали машину в ближайшем к Венеции городке и не помню на чем и как въехали (или вошли) в Венецию, уж в таком я была настроении.

Не знаю, добился ли он чего-нибудь из задуманного от венецианского раввина, мне кажется, что симпатичная пара должна была дать ему кое-что хотя бы смеха ради или, например, за красноречие. Они явно были господа с чувством юмора. Так или иначе, но я все равно была благодарна судьбе за возможность увидеть необыкновенный город. Мне удалось побродить по нему, своими собственными глазами увидеть тихо тонущее в темной воде чудо света, мне никуда не удалось войти, наш спутник заявил, что музеи или нет, а все это христианские заведения и евреям туда грех заходить. Однако денег у нас не было так, что выразить по-настоящему своего презрения мы не смогли. Окончательно удивил меня мой спутник, заговорив со мной о женитьбе. Он сказал задумчиво, что ему уже не так мало лет (на вид ему было не больше тридцати)и что было бы гораздо более солидно состоять в браке, я же со своей стороны могла бы получить французское гражданство, что для многих является вершиной иммигрантского счастья. Такое предложение вступить в брак тоже было для меня откровением.

5.

Мне было стыдно осознать свой статус в этом приключении, но вины своей я не чувствовала. Кроме того наше путешествие подходило к концу, мы ехали в Триест и было любопытно как мы распрощаемся с нашим спутником. Первое, что мы сделали, въехав в город – это конечно стали искать дом главного триестского раввина. Уже стемнело, мы долго кружили по узким улочкам и уже плохо реагировали на красоты вдруг открывающейся чудесной площади с подсвеченным собором, или моря под луной. Найдя, наконец, дом, мы вошли потрепанные, сонные и очень несвежие после нашего долгого путешествия без вещей, ванн и здоровой еды.

Нас посадили в прихожей. Его выпроводили из ближайшей к прихожей комнаты молниеносно и дали на дорогу целлофановый пакет, в котором оказались кошерные яйца и маца. Мы их есть отказались. Не долго думая наш спутник съел все, что было в пакете, убрал заднее сидение, расстелил надувной матрас на дне своего Пежо и мы, втроем улегшись на него спать, без лишних разговоров должны были поворачиваться одновременно. Так мы провели последнюю ночь нашего путешествия.

Утром было тяжело просыпаться. Озябшие, голодные и грязные, бока ломило от непривычно неудобных лож, грязноватый вид привокзальной улицы совсем омрачил настроение, но он сказал, что сейчас он покажет нам самый чудесный город на свете и, с трудом заведя Пежо, он повез нас по улицам Триеста.

Этот город снился мне еще много лет после. Трудно назвать причину своей влюбленности с первого взгляда, ощущения, что это и есть сказочный город детства: белые дома и дворцы, взбирающиеся на холм, освещенные солнцем пустынные, как во сне улицы, пробивающиеся лучи сквозь мрачную, закрывшую весь горизонт тучу, надвигающуюся на него с моря, совершенно Айвазовские взволнованное море с оливковыми волнами на просвет. Нет, ничего нельзя сказать такого, что делало этот город тем, единственным, но я была счастлива.

Я была благодарна своему спутнику и предложила постричь его в знак признательности, чему я неплохо выучилась за долгое время полного бездействия в Италии. Он обрадовался, нашлось какое-то пустынное место на берегу и я постригла его. Он покормил нас в последний раз кошерными яйцами и отвез на вокзал. Думая, что у него нет ни гроша и предчувствуя неприятности,я не поверила своим глазам,когда он все-таки наскреб денег, буквально нашаривая прячущиеся монеты в дальних карманах, и купил нам билеты в Рим. Попрощался обыденно: «пока, увидимся» и уехал.

Мы долго еще бродили по Триесту, поезд был ближе к вечеру, потом качались в полудреме, прильнув друг к другу, вздрагивая и боясь упасть, едва сон делался слишком крепким. В Риме, выйдя из поезда, мы зачем-то сфотографировались в кабинке на найденную сыном монету. Поехали зайцами в Толстовский Фонд, где раздраженная директриса отчитала нас за наши приключения (во Флоренцию им, видите ли, захотелось! Я не помню когда я сама там была!), в деньгах отказала, но копию американской визы сделала тут же на копировальной машине. Таких чудесных машин мы никогда раньше не видели и вышли от нее счастливые. После этого было еще много «приключений»: мы голодали и торговали своими вещами на блошином рынке, пытаясь получить хоть немного денег на еду (тогда я продала свою серебряную флейту в бархатном футляре и обручальное кольцо от своего распавшегося брака). Злая Роза прогнала нас с квартиры. Семья профессора Ленинградского университета приютила нас на своей даче с чудесным двориком, фонтаном и мраморным столом, за которым мы и провели всю оставшуюся часть нашей итальянской иммиграции,пересказывая друг другу свои жизни, но это другие истории.

А он, наш спутник, потом вернулся, но с нами увидеться не захотел. Мы как-то встретили его случайно возле его дома и он пригласил войти, но так, без особого энтузиазма. Первое, что бросилось в глаза: рассыпанные на столе фотографии, где среди веселой публики, часть из которой были голые дамочки разных форм и совершенств, танцевал и наш попутчик,явно нетрезвый, с лицом маляра к концу рабочего дня. Он спешно убрал их, очевидно надеясь, что мы не разглядели их и сказал, что попал в хорошую компанию там, в Югославии, встретившись кое с кем из французских друзей, и очень хорошо развлекся.

После этой встречи мы потеряли к нему интерес, а сейчас, спустя много лет, я вдруг опять о нем вспомнила, все пыталась понять мою признательность за все это приключение и мне пришлось вернуться к размышлению об удовольствии как таковом. Теперь, когда я не только в состоянии себе позволить останавливаться в респектабельных гостиницах и есть в приличных ресторанах, но и выбирать с кем мне не ехать - выиграли ли мои ощущения от путешествий, узнаю ли я о странах больше и о чем я могу рассказать своим друзьям, возвращаясь из этих путешествий, чего они не могли бы рассказать мне?

« HOME