Я давно заметила, что игрушки бывают удивительные, еще когда толстую Зину переехала машина. Я тогда зашла в игрушечный магазин и замерла:

Зина! Я ее сразу узнала несмотря на то, что она завалилась на бок, странным образом задрав свою пластмассовую ножку, на которой все пальчики книзу, а большой торчит вверх. Я купила ее не раздумывая и потом приодела в самом дорогом магазине ФАО Шварц. Там нашлось точно такое платье, как она носила, темно-синее, в белый горошек, да еще чепец в придачу. Она пекла огромные, тяжелые и жирные торты на заказ.

Скорее всего они были армяне. Зина со своей огромной дочерью, девицей лет сорока, иммигрировала из Баку. Дочь тоже носила темно синее, но кофта была сшита в виде матроски. Пухлый белый загривок и сдобные, румяные складки на шее и груди напоминали что-то из детства, уютное и мещанское. Еще они обе могли без усилий загибать назад свои пальцы, словно они тоже были какими-то выпечными изделиями и обе красили пухлые губы в карамельный цвет.

Меня они ненавидели. Все потому, что Зина решила выдать дочь замуж за тщедушного Вову. А Вова дружил с Сусиком, а Сусик украл у меня кое-что и это было хорошим поводом меня ненавидеть.

А мне они нравились. Они все напоминали мне мое детство, хотя я никогда не была армянкой и в Баку не была даже проездом. Единственной реальной реминисценцией можно назвать только то обстоятельство, что однажды в Петербурге меня тоже обокрали люди из Баку, но это, я думаю, все, что их связывало.

А потом Зина с дочерью получили радостную новость: им дали квартиру по специальной государственной программе и они переехали, только Зина никак не могла смириться, что она не может пойти в магазин, который напротив дома прямо через скоростную дорогу. Пойти безо всяких фокусов, а не обходить ее до перехода два квартала в одну сторону и два обратно.

Сусик мечтал стать полицейским, но его посадили. Мама Вовы, которая думала, что я Славик, сын попа Копейкина, умерла. А Вовик так на дочери Зины и не женился. Он один теперь только и остался в нашем доме.

После Зины у меня появились утконос Додя, мишка Бекки и панда Бертик, два железных музыканта Моралес и Гонзалес, и Ржа-птица (потому, что она ржавая).

Утконоса Додю, толстого, неуклюжего, со странным колючим взглядом мне подарил мой сын Давид, уменьшительное имя Додик или Додя. У нас в музыкальном училище был один Додя, тогда я была младше чем мой сын теперь, и его самого тогда еще на свете не было. Когда я видела Додика, семенящего по темному коридору со своей скрипочкой, мне всегда было стыдно. Стыдно, что он такой тщедушный, стыдно, что у него такой нелепый нос, очки, что он всегда отводит глаза в сторону и, собственно, за это предельно безобразное, анекдотическое имя. Почему мне было за него стыдно? Он ведь даже не был со мной знаком! Мы никогда не обмолвились и словом! Просто однажды я услышала как его позвал кто-то по имени и с тех пор я стала его стыдиться.

Моя бабушка однажды сказала, что евреям можно быть плохими только в Израиле. В изгнании плохой еврей – это просто опасно. Мало того, что еврей, так еще и глупый! Или некрасивый, или, упаси Господи, нехорошо себя ведет, или в очках! Никто уже не говорит о еврее наглом или подлом! Такой еврей опасен всему народу. Из-за него могут начаться погромы!

А потом у меня родился сын. Он был назван Давидом в честь дедушки. Это было вызовом! Даже бабушка не смела называть его так, а звала Данечкой. Иногда я шутки ради называла его Додичком, а потом это привязалось и шутка так вошла в обиход, что ничего в ней смешного уже не было. Давид рос сильным, смелым и независимым малым. На скрипке не играл, очков не носил, нос носил короткий и прямой. Сначала меня немного беспокоила его безрассудная смелость, но в глубине души я им даже гордилась. А потом, уже в Америке его выгнали из школы, а потом из второй школы. Потом мне позвонили из полиции и попросили заплатить штраф за чей-то испорченный Мерседес. Потом позвонили из детской тюрьмы, потом из специального интерната. Потом опять из тюрьмы. Потом он сказал, что все из-за того, что я слишком много занималась своими платьями и не обучала в частной школе, стал жить сам по себе и, наконец вовсе перестал приходить или звонить.

Иногда я вспоминаю того Додю, в музыкальном училище. Я представляю себе его маму. Думаю, что она бывает на его концертах иногда, сидит где-нибудь на галерке, умиляется и думает, Додичек мой, хороший мой мальчик! Может всплакнет, что зрение у него неважное. Может переживает, что девушки его не очень ценят. Но вообще-то он добрый, славный и в конце-концов все у него, конечно же наладится.

Ржа-птица появилась у меня из-за Майи. Однажды я прогуливалась по славной улице Филмор, которая начинается в районе «проектов», больших бесплатных домов, где опасно жить и кончается фешенебельными кварталами с самым баснословным видом в районе Русских Горок на залив, Мост и остров Алькатрас, где томился наш национальный герой Эль Капон. И вот в одной из этих крошечных дорогих лавчонок, где продаются цветы и безделушки я вдруг увидела птицу. Она стояла между терракотовыми горшками с крокоденвилем и подвесными вазами, с которых гирляндами стекали перламутровые фантензии и вдали, в прохладной полу-тьме магазинчика мне приветливо махала девушка-продавщица в нарочито простом ситцевом платье от Лоры Эшли.

Птица смотрела на меня обиженно, жалостливо склонив голову. И причина ее печалей была очевидна: она была железная, нос у нее был сделан из кирки, хвост и гребешок из простых огородных тяпок, туловище из лопаты, но словно этого всего было мало – она была абсолютно насквозь ржавой! Взгляд ее говорил: мэм, если вы не удочерите меня сию же минуту, век вам душевного покоя не видать! И я спросила продавщицу дорог ли процесс удочерения и она сказала хорошо отполированным, добрейшим голоском: «сорок долларов, мэм».

Ах, черт! Сорок долларов! За железную, к тому же ржавую птицу! И я пошла, понурив голову, боясь посмотреть Ржа-птице в глаза.

В тот вечер меня пригласила зайти мама Майи и я рассказала про птицу, стараясь сделать рассказ веселым, чтобы скрыть свою печаль и смущение. Майя смотрела мне прямо в глаза и явно не верила. Потом она ушла к себе и долго не возвращалась, но когда вернулась то взяла мою руку вверх ладонью и вложила в нее горсть одноцентовых монет.

- На вот, купи себе свою птицу, тут денег много, - сказала она. Даже, пожалуй, многовато, - и забрала обратно несколько, - тебе должно хватить.

Делать нечего, теперь я обязана была ее удочерить. На следующий день я опять отправилась на Филмор. Птицы на месте не было! Ах, как я расстроилась! Такая история и как глупо будет объясняться с Майей! Продавщица опять помахала, теперь уже как знакомой. Позвала зайти в магазин. И я стала уныло бродить среди всех этих славных ненужных столиков с модно ободранной краской и пузатых часов с кукушками, всей этой желто-сине-белой провинциальной Францией, украшенной «утопиями» - растениями, постриженными в замысловатые формы и вдруг вот она! Притаилась мстительно за прованским комодом и бронзовыми канделябрами в стиле Генриха Причудливого!

Я не стала показывать ей свою радость, схватила ее за ржавую ногу и отнесла на прилавок. Теперь она живет у меня на подоконнике среди цветов и «утопий». В ответ на ее укоризненный взгляд я привыкла отшучиваться и даже иногда угрожать, что если будет недовольна, отправлю обратно к Лоре.

Остальные игрушки не имеют пока таких уж замечательных историй. Бекки мне принесли Беккерманы в больницу, когда мне неожиданно сделали операцию на сердце. Он чудесный – кудрявый такой и все ножки у него разноцветные. Оказалось, что в Америке такая традиция приносить в больницу мишек, они заменяют здесь апельсины. Я так обрадовалась ему! Я думаю, он помог мне выжить. Правда!

Бертик, славная панда очень похожа на Гербертика, я ему сама ee подарила, но он не проявил к игрушке большого интереса – панды и в лесу такие же довольно индифферентные существа и по отношению друг к другу тоже.

Моралес и Гонзалес - просто красивые мексиканские музыканты. В сомбреро и пончо, с многозначительными усами. У одного отвалились ноги и одна рука, но и в таком виде он, как настоящий мачо, продолжает ублажать меня своей лихой игрой на гитаре.

Вот и сказке конец.

« HOME