«Законы у нас устарели. Если, к примеру какой-нибудь мужик украл на пять тысяч, то возьмите с него двадцать пять. Зачем же сразу в тюрьму сажать?!»
В.Жириновский
.2004 г.

Получилось, что из-за меня посадили Гусева. А было это в знаменитый олимпийский 1980 год. Посадили, в общем, из-за пустяка. Он украл немного посуды: несколько разрозненных тарелок, вилок и ложек, кухонный нож, заварочный чайник с отбитым носом и еще коробку с инструментами: старым молотком, пассатижами и парой отверток. Все бы для него, конечно, обошлось, но я встретила его на лестнице, несущим эти вещи. Я как подумала, что он уносит все, что у меня было по хозяйству, то стала на него орать, что он должен вернуть это немедленно. Но когда мой взгляд упал на нож, мой единственный кухонный нож с деревянной ручкой, торчащий у него из-за пазухи, когда он тоже посмотрел на него многозначительно, а на лестнице никого, то препираться я перестала и отправилась в милицию.

Как-то мы шли с Танькой-проституткой по Садовой и она, показав на окна квартиры, наполовину выглядывающие из подвала, сказала, что Гусев теперь живет здесь, у Фонякова. Я это место запомнила. Милиционер отправился со мной. Дверь была не заперта. Гусев лежал на диване пьяный, на столе была моя посуда, посредине красовался мой любимый заварочный чайник. Я ответила, что признаю, что имущество мое и хотела забрать, но милиционер сказал, что все это вещественные доказательства и получить я их смогу только после суда. Тогда я сказала, что так неинтересно, суд продлиться Б-г знает сколько времени так, что мне придется все это покупать снова и что я забираю свое обвинение обратно. Но милиционер сказал, что теперь поздно, надел на Гусева наручники, сказав: «Пройдемте, гражданин».

В этой квартире на Апраксином переулке я оказалась благодаря одному знакомому. Он жил в доме, который именовался маневренным фондом, в ожидании квартиры, а когда получил ее, то отдал мне ключи и сказал: «Поживи пока не выгонят». Я очень обрадовалась потому, что своего жилья у меня не было и работы в тот момент тоже не было, так что была я счастлива хоть неделе передышки. Квартира находилась на шестом этаже в очень старом доходном доме без лифта. Вход был со двора, где росли старые липы и все еще сохранился дореволюционный фонтанчик, побитый, без воды, но очень ностальгический. Когда я в нее вьехала, только начиналась осень и первый дождичек заполнил его чашу водой. В ней купались воробышки, разгоняя разноцветные листья. Какая-то старуха созывала котов хрипловатым, добрым голосом, поставив возле ног закопченную кастрюлю и они, задрав хвосты и потягиваясь, нерешительно пробирались к ней из разных углов двора. Когда я переезжала, было солнечно и тихо, и я решила, что это хороший знак, к удаче. Квартира состояла всего из трех комнат и кухни, что для коммуналки было большим преимуществом. Комната Саши Сероухова была рядом с моей и мне часто было слышно, как он ловил чертей по ночам. Он кричал и рычал на них и, поймав черта, пытался пригвоздить его кулаком к стене. Но черт увертывался и кулак попадал прямо в то место, где спала я по другую сторону стены. Он страдал от своих запоев и после них ходил с опущенными глазами, убирал, мыл, сдавал бутылки, брился до синевы и коротко стригся, словно этим заглаживал свою вину, очищал душу.

Через несколько дней после окончания запоя он приглашал к себе Антонину с гордым лицом и пшеничной косой до пят, и полночи стонали пружины узкой Сашиной кровати, а наутро, неторопливо и с достоинством, она стирала его белье в синем эмалированном тазике посреди нашей коммунальной кухни, ни с кем не заговаривая. Работал Саша на заводе нарядчиком, носил строгий коричневый костюм, волосы зачесывал назад волосок к волоску. В комнате у него были только три вещи: кровать, стол и стул. Когда Антонина приходить перестала, у него больше никто не появлялся.

Танька-проститутка жила в комнате напротив. Более или менее постоянно у нее проживал Коля Кукин. Он появлялся у Таньки когда уставал быть приживалом у других, напивался крепко и ему делалось безразлично, что у Таньки другие гости делают. Все они, по ее словам, были славными, добрыми и, конечно, страдали. Танька по утрам уходила на работу в пирожковую, где мыла посуду, а Коля спал до полудня, а потом отправлялся на поиски спиртного. Иногда его кормили художники, которым было не под силу натягивать большие холсты, а он это делал мастерски, а чаще подрабатывал то там, то сям, делая плакаты и объявления. Правда, не всегда ему это удавалось без скандалов: руки у него дрожали и это «плохо действовало на шрифты».

Коля был маленького роста и, оказалось, очень от этого страдал. Я долго пыталась его разговорить, мне было интересно подружиться с настоящим художником, но он отмалчивался и хмурился. Однажды я спросила какого он возраста и удивилась, что он старше меня на десять лет, потому, что выглядел он совсем молодо, на что он привычной скороговоркой ответил: «Маленькая собачка всю жизнь щенок». Мне стало обидно за него и я посоветовала ему никогда больше не говорить этой поговорки. Я сказала, что было бы лучше, если бы он никому не показывал своих переживаний на этот счет, тогда никто бы не обращал внимания на его рост, тем более, что не такого уж он маленького роста. Главное, что у него приятное, вызывающее расположение, лицо и что он художник, ведь не каждый может похвастать такой романтической профессией. После этого Коля меня полюбил, долго беседовал со мной о своих печалях на нашей кухне, заботился обо мне как мог и научил меня писать плакаты, показав какие перья и какая тушь для этого нужны, и даже готов был последним стаканом водки поделиться, но я редко соглашалась. Но и перед Танькой он загордился и даже несколько раз ей высказал, что он художник, а она ничего такого о себе сказать не может. Зато Танька перестала со мной разговаривать и Коле указала на его настоящее место. После долгих моих попыток наладить отношения, она, наконец, созналась, что ревновала его ко мне, но я ее убедила, что мы только хорошие соседи.

Комнатка, в которой они жили, была крохотная и помещались в ней почти детские стол, два стула и низенький топчан. Но был у Таньки еще и шкаф, которым она очень гордилась и не желала пропивать его ни при каких обстоятельствах. Те несколько заношенных тряпок, владелицей которых она была, были сложены и развешаны с солдатской аккуратностью.
- Это единственное, что осталось от мамы, - сказала она. Был у нее домик в деревне, да не домик, в общем, скорее курятник, но его продали и отдали причитающуюся мне часть: 1200 рублей. Я постараюсь сохранить их во что бы то ни стало, у меня таких денег никогда не было и не будет! Может хоть раз в жизни мебель себе куплю, когда получу свою комнату. Хотя, скорее всего пропью. Но Коле все-таки не говори про них, а то он от меня не отстанет.
Оказалось, что мать умерла не своей собственной смертью, а убил ее муж, задушил подушкой.
- Потому, что он был в два раза моложе ее и больше интересовался мной, а не мамой, - прокомментировала она, - кстати, он был ментом. Я спросила почему он просто не ушел от нее, но Танька ответить не смогла.

Глаза у нее были добродушные и припухшие, носик уточкой всегда розовый: после пяти - от пьянки, а до пяти - от какой-то аллергии. Почему ее называли «Танькой-проституткой» - не знаю. Денег она ни с кого не брала. Объясняла мне, что в жизни некоторых мужчин она просто спасенье, что благодаря ее миниатюрному телосложению, некие места в ее теле доставляли удовольствие просто любому, даже совсем малорослым мужчинам, и она с радостью отдавала любому всю себя. Она была рада, что ею интересуются мужчины, но особенно, когда они вышли ростом (стало быть не только ее отдельными местами, а ее обществом целиком интересуются), что они приносили выпить и что в ее жизни тогда, не дожидаясь Первого мая или Седьмого ноября, начинался праздник. Коля очень быстро напивался и засыпал рядом со стулом, на котором до того сидел, иногда в удивительно неудобных позах. И тогда начиналось самое веселье для Таньки и ее друзей. Долго еще пили, спали с ней на ее маленьком топчанчике по очереди, потом опять пили и уходили под утро, оставив Коле немного, чтобы он мог опохмелиться.

Иногда, когда Коля слонялся по кухне печальный, что означало, что нет денег, нет выпивки, нет сигарет и нет надежды в ближайшее время что-нибудь такое достать, он заводил со мной беседы наскоком. Вдруг скажет: «Знаю я чем она занимается, когда я засыпаю!» Я замирала: что сейчас будет! Но ничего такого не было. Он ждал утешения, что я скажу, что он ошибается, что, конечно, она бабенка веселая, но его-то она любит больше всех и, выслушав все охотно, просил три рубля. Я ему на это отвечала, что когда мы только познакомились, он сам просил меня не одалживать ему денег ни под каким предлогом. Коля смеялся горько и соглашался, что я права.

Через полгода после моего незаконного въезда в комнату приятеля, пришли люди со «смотровой». Запыхавшись после восхождения на шестой этаж, пожилая женщина попросила показать комнату и рассказать о квартире. Я сказала, что продолжаю жить в ней пока кто-то не согласится ее занять, что с этим проблем не будет. О квартире: что вот в этой комнате живет Саша, алкоголик. Ловит чертей. В этой – Таня, проститутка. Празднует почти каждую ночь. Что тараканы, клопы и крысы - наши постоянные квартиранты. Что здесь часто гаснет свет и нет ни ванны, ни горячей воды. А в остальном все чрезвычайно хорошо. Все было правдой, но на душе у меня было неприятно, словно я ее обманывала – я то была счастлива жить в этой квартире. Я уговаривала себя, что мне нечего деликатничать, что мне и моему маленькому сыну негде жить и идти будет некуда, когда нас в конце концов выгонят.

Собственно, как раз перед этим я оказалась на улице при очень неприятных обстоятельствах и видно это придало мне смелости. Меня в очередной раз обманул хозяин комнаты, объявив, что уезжает в длительную командировку. Сам же он был судим и вскоре упечен в тюрьму. Упек его, как потом выяснилось, сосед по коммунальной квартире, имевший виды на его комнату и служил он в милиции. Сам был из тех, кого называли «старая гвардия»: крупная голова, кустистые брови, серые глазки. Он, не долго думая, пригнал милицейский автобус с приятелями поздним зимним вечером, арестовал меня, моего засыпающего двухлетнего сына и, зашедшего повидаться с ним в этот день, его папу. Посадили нас в комнату напротив десяти, непрерывно дымивших табаком милиционеров и вроде забыли. Мы наблюдали как привозят пьяных, проституток, уголовного вида людей и ждали. Наш ребенок беспрерывно кричал: от страха, от усталости, от дыма. Мой муж стал требовать, чтобы нас отпустили, на него поглядывали некоторое время молча, а потом схватили и затолкнули в клетку, стоявшую тут же рядом. Там сидели пара буйных алкоголиков и крикливая проститутка, которой очень понравился новый сосед. Так прошло еще немало времени и вдруг моего бывшего мужа, который продолжал громко требовать нашего освобождения, стали уводить куда-то. Я поняла, что его поведут бить за непослушание и когда его вывели, я быстро подбежала и передала ребенка ему на руки, будучи почему-то уверена, что при нем они не посмеют. Я оказалась права. Зато меня они за это наказали: я слышала и до того, что есть такое понятие: «искать пятый угол». Они расположились вчетвером в небольшой комнате и каждый из них ударом посылал меня к другому. Вскоре их позвали и последний толкнул меня так, что лицом я оказалась в снегу: от удара открылась дверь, которую я не замечала, и я упала во внутренний двор милиции, где парковались их машины.

Когда вернули мужа и сына, муж стал требовать, чтобы вызвали скорую помощь: у ребенка появилось вздутие на животе. Они долго раздумывали, но потом все же вызвали.

На нашем освобождении вместе с ребенком настоял врач скорой помощи. Он сказал нам, что понял, что дело тут нечисто и что нас арестовали незаконно и пригрозил им, что подаст на них жалобу. И мы уехали в больницу на скорой помощи. Там нам объявили, что у ребенка образовалась паховая грыжа от долгого крика и что, наверное, придется ему делать операцию.
Когда я вернулась под утро домой, мои вещи оказались на лестнице, а замок на двери был другой. План захвата комнаты милиционер продумал отлично.

Вообще, Танька была добрая и всегда самым первым ее порывом было помочь человеку. Когда я не смогла одолжить денег на квартиру ни у кого и даже те, кто мог, мне не дали по каким-то своим соображениям, она смогла помочь. Заметя меня на кухне, курящую одну сигарету за другой, она спросила что случилось. Я рассказала о людях, которые наверное вот-вот вселятся в мою комнату и что мне нужно сорок рублей, чтобы снимать квартиру. Она долго думала, а затем спросила:
- Нет ли у тебя какой-нибудь дорогой вещи?
- Да нет, откуда у меня вещи! Ты же знаешь весь мой гардероб! Но тут я вспомнила, что у меня есть казенный свитер из верблюжьей шерсти, оставленный мужем. Предназначался он для водолазов и носился под резиновым костюмом, и хотя скроен он был плохо, но шерсть казалась драгоценной в промозглом Ленинграде. Танька взяла у меня свитер и отправилась продавать его в галереях Апраксина двора. Дело это было не простое и подсудное и я очень оценила ее доброту и смелость. Через час она вернулась с тридцатью восемью рублями и сказала, что продала за сорок, но не удержалась и купила бормотухи.

По своей же доброте она притащила к себе Гусева. Он сидел на ступеньках гастронома и плакал, он только что вернулся из тюрьмы и идти ему было некуда. Он проголодался, замерз и очень хотел выпить и когда он выкурил последнюю сигарету и ничего не прояснилось в его судьбе, он заплакал. Танька как раз шла покупать бутылку, и вид плачущего парнишки тронул ее добрую душу.
Гусев спал у них на полу. У Колиного друга нашлось ватное одеяло и у меня нашлась лишняя подушка. Он сидел смирно весь день в комнате, и только прошмыгивал в туалет, опустив глаза, а когда приходила Танька, то ел, что она давала и пил, что наливали гости. Говорил он очень редко, в основном отвечал односложно на вопросы. Очевидно было, что он не знает, что ему делать с собой и со своей свободой. «Он мне не мешает», - ответила она мне, когда я спросила долго ли он намеревается жить у нее. Я немного завидовала ее спокойствию и простоте. Сколько бы возникло вопросов и сомнений в моей голове, прежде чем притащить плачущего парня со свежебритой головой и ватнике к себе домой!

Была уже поздняя осень и думать о Львином мосте было крайне тягостно. Но ничего не поделаешь, как там ни плохо, а нужно было отправляться на поиски жилья. Кажется, что когда бы мне ни нужно было снимать квартиру, на Львином мосту всегда был страшный холод! У меня никогда не было подходящей по сезону обуви и то в ней было холодно, то мокро, то тесно, а чаще все вместе. Вторая неприятность была сильная половина человечества. Люди обычно стояли угрюмой толпой возле моста, переминаясь с ноги на ногу, и ждали появления обладателей квартир. Как только кто-то появлялся, хотя бы отдаленно похожий на такого счастливчика, все на него сразу налетали и кричали: «Мне сдайте, мне!», отталкивая слабых, даже если до того они пытались флиртовать. Конечно, те, что были повыше и посильнее, занимали наиболее выгодные позиции. Появлялись и люди, которые не слишком напирали физически, но смекалистые хозяева быстро научились слышать их не особенно крикливые голоса: «Дэвушка, сто рублей плачу, слышишь, а?» и мне оставалось только ждать какого-то особенного везения.

Квартиру надолго снять было почти невозможно. Людям было очень тесно жить в этом городе, и если кто-то уезжал на дачу, то в это время драгоценные квадратные метры не должны были пустовать. Самое прекрасное везение было найти отбывающего в плавание на полгода. Возможно, что это была легенда, любимая сказка бездомных, наверное, у таких людей всегда находилось кому из домочадцев оставить квартиру. Но люди всегда слагают легенды взамен несовершенного настоящего. Этим пользовались алкоголики. Они заявляли, что уходят в море, пропивали с приютившими их собутыльниками деньги за месяц-другой, бывали выгнаны и возвращались в свою квартиру. Кто-то из них требовал, чтобы квартиранты выметались, так как не было никаких доказательств, что деньги за полгода были взяты, а, главное, никто не знал, законным ли делом было снимать квартиру. Другие же извинялись, объясняли, что им жить негде и просились пожить «в уголку, на кухне».

На этот раз мне совсем не везло. Я болела, простудившись на мосту, снова возвращалась нас свой грустный пост, но ничего снять не удавалось. Время шло, пожилая женщина не возвращалась, и я успокоилась. Каждый день, прожитый в Апраксином переулке был удачей, и я благодарила свою судьбу, приятеля, беззаботно отдавшего от нее ключи и законных квартиросъемщиков, не заявивших на меня «куда следует». Когда я потом рассказывала, что прожила незаконно 3 года в Апраксином переулке, мне не верили. Когда кто-то особенно хитрый, или особенно влиятельный что-нибудь получал, то было ясно, что за очень значительные деньги или услуги, но каждому из моих знакомых было ясно, что у меня ничего нет.

Со смотровыми приходили еще два раза, и оба раза я заученным уже тоном повторяла все, что и той пожилой женщине, и все они больше не возвращались: оказалось, что им давали выбрать одну из трех квартир так, что очевидно они останавливали свой выбор на других квартирах. Но однажды явилась работница жилконторы, все-таки кто-то пожаловался, что квартира не пустая и она, выслушав мои обещания сразу же освободить помещение, если кто-то захочет в него въехать, тоже никогда больше не возвращалась. Моим рассказам не зря не верили – все это можно было назвать чудом или приписать мне колдовские чары. Кстати, многие не знают, что в средние века зеленоглазых сжигали на кострах, а ведь сейчас народ ничем не отличается от того, что жил в средние века, просто появились другие законы. Я думаю, что тут они сталкивались с непривычным для них поведением и новой ситуацией, так как вела я себя предельно вежливо и выглядела очень порядочно и потому у них не было самостоятельного мнения на этот счет.

После того, как Гусева увели, я отправилась к Таньке в пирожковую и рассказала что произошло. Она мыла посуду в трех огромных алюминиевых баках. Сначала опускала грязные стаканы в бак с грязной мыльной водой, потом с грязной не мыльной водой, а потом с грязной водой для окончательного полоскания. Она расспросила все детали, не отрываясь от работы, и о том, как я его встретила на лестнице, и весь разговор, и как арестовывали. А потом грустно сказала:
- Он украл мамины 1200 рублей, тогда я попросила Фонякова пустить его к себе. У Фонякова вообще нeчего красть, он убийца, так, что он не боится пускать, кто бы не попросился.
- Не боится потому, что убьет, в случае чего?
- Нет, потому, что держать ценное не имеет смысла: конфискуют.
- Почему же ты сама не сдала Гусева в милицию?! Ведь это же не три рубля!
- Да потому, что не люблю я ментов, да и на деньгах не написано, что они мои. Как бы я доказала это?
- Но ведь все же знали, что они лежали у тебя в шкафу под бельем!
- Кто это «все»?
- Мне казалось, что если ты мне, совершенно чужому человеку рассказала, то наверное, знали все?
- Вот, может ты и украла, - сказала Танька и ухмыльнулась.
Через три года я нашла работу с казенной комнатой и уехала. За время всех этих событий Саша исчез, никто его и не искал, Гусеву дали шесть лет, Колю посадили за тунеядство, а Таньке дали комнату, узкую и длинную, как трамвай, в котором ей придется ехать всю оставшуюся жизнь. Живет она теперь с бывшим мужем своей матери, его посадили тоже на шесть лет, а выпустили через два года за хорошее поведение.

« HOME