«Придет время, и мы уйдем навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса и сколько нас было, но страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас, счастье и мир настанут на земле, и помянут добрым словом и благословят тех, кто живет теперь... Кажется, еще немного, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем... Если бы знать, если бы знать!»

А.Чехов


Вчера бульдозеры снесли мой дом. Если бы не это, я бы никогда не открыла этот чемодан, пахнущий подвалами и забытыми временами, который по преданию принадлежал моей легендарной бабке. Я поставила посреди двора палатку и перетащила все, что могла в нее и в пластиковый сарай в дальнем конце, который неизвестно зачем был приобретен у соседей сто лет тому назад. Вещи трех поколений были свалены в кучу в черных мусорных мешках без особого смысла и по всему двору. Можно даже сказать, что пяти: несколько довольно курьезных вещиц принадлежали даже матери и бабушке моей бабки, например: расписанная в древнем русском стиле шкатулка, наполненная землей с могилы кого-то из них, то есть русской земли (почти как лунный камень для меня). Почему я не оставила этот чемодан вместе со всем остальным барахлом в доме? Не очень понятно. Может надеялась, что там найдется хоть что-нибудь путное для меня. Ну во всяком случае не для того, чтобы сохранить историю своих ненормальных предков!

Натаскалась вчера, то в дом, то из дома. Из-за того, что я никак не могла поверить, что его все-таки снесут, я так и не смогла сосредоточиться на том, что похоронить вместе с ним, хранить-то все равно было бы негде. В сущности-то барахло оно и есть барахло, какому бы поколению оно не принадлежало, только замусоривает планету. Вот я носилась, как ненормальная, то вынесу чайник, то внесу. Только с постелью было все ясно, затащила матрас в палатку, а на него набросала все подушки и одеяла какие были. Калифорния только в книжках жаркая страна, но ночью можно и до смерти замерзнуть!

Вчера влезла в палатку уже поздно ночью, все не спалось, все как-то дергало меня , все разговор этот с муниципальными суками прокручивала. Балки крыши, видите ли, слабые (что значит слабые?!), в фундаменте трещина, но какое им дело! Я в нем прожила бы всю оставшуюся жизнь! А потом, что значит суд нашел это не рентабельным починить за 750 тысяч при стоимости в миллион? Им не рентабельно, а меня вообще не волнует: у меня вся жизнь только на чудесах и держится, может завтра явился бы другой инспектор, по делам о наследствах? Дом снести! А то, что частная собственность неприкосновенна – это они все забыли! Замусолили свои законы до неузнаваемости! Да это вообще против всякого закона; не дать даже достаточно времени, на основании того, что у меня нет счета в банке. Какое их дело?! Плевать они хотели на конституцию. Понапридумывали своих этих правил, бесконечных разъяснений к ним и добавлений, чтобы сидеть на своих теплых, затхлых государственных местечках, и такой все обросло мутью в их законах, что пора их всех бульдозерами вместе с их мусором перелопатить к чертовой матери! Надо было подать на апелляцию. Денег, правда, негде было взять, но что теперь делать: дом-то уже снесли!

Посмотреть только что они пишут! (я уже своих родственников имею в виду). Да еще в их времена все руками писали! Бабка, конечно, как-то наловчилась под конец, двумя пальцами, но по-русски. Я поняла, что наверное им просто сам процесс рисования этих букв нравился, не иначе, что-то типа медитации. Если бы не это, то представить эти их бумажки исписанные, триста раз перечеркнутые и между строк и на полях! Какая яичница! То ли дело чистая страница на экране, которая еще и ошибки исправит и число правильное поставит и мурлычет что-нибудь классное, фон рабочий создает. Допотопные были мои предки и все полностью не в своем уме!
,br> Вчера я сама была не в своем уме: довели, футболисты. Хотела пойти, перестрелять их к бесу всех, как в новостях: от мала до велика! Подумаешь, перекосило! Трещина им видите ли в моем доме не понравилась! Мой дом, видите ли угрожает их жизни и здоровью! Чтоб вам всю оставшуюся жизнь покоя не видать, говнюки! Мерзавцы! Слышите меня! Подонки! Ким Чи! Интересно, что все эти друзья и подружки исчезли, словно никого и не было. Да может так это и есть, просто я не замечала?

Моя легендарная бабка (я никогда ее не видела) вполне возможно, что была выдумана моей матерью. По ее рассказам она была талантливым художником, талантливым писателем, талантливым музыкантом, дизайнером одежды, изысканным поваром и садовником! Разве такие люди бывают? Бабкины записки разобрать трудно: бумага пожелтела, буквы выцвели (все, конечно, от руки, по-русски, кошмар!), может переложу в свой лоп-топ когда-нибудь, но если только совсем делать будет нечего! Пару ее картин я видела у одного русского миллионера: хорошенькие какие-то человечки, может и трогательные, но непонятно зачем они нужны. Купить их – это почти как усыновить неких чужих неудачников: смотрят прямо в глаза и твердят без конца свою жалостливую историю. Это слишком русское, они и нравиться могут только русским, наверное. Удивительно то, что на эти ее картины мать купила наш дом. Пока бабка была жива, картинами почти никто не интересовался, а как она умерла, оказалось что картины из-за этого резко подорожали. Мать все эти денежки выложила за дом. Иначе, при такой чокнутой мамаше, у нас дома вообще бы никогда не было.

Другие бы постыдились рассказывать даже дневнику, а я расскажу. Мамаша была в молодости в секте у Бобби Кейгана. Эта история в те времена так нашумела, что и до сих пор иногда в ящике мелькает его загадочно ординарное лицо, как всегда в компании его ненормальных почитателей. Почему загадочное? Потому, что при такой ординарности наделать столько шума – это загадка!Что он только с ними не делал! А они радостно ему во всем подчинялись! Так вот, в этой паре знаменитых кадров моя мать всегда за его спиной по правую руку, с выражением умиления и почтительного идиотизма льнет к нему и несколько вялым голосом отвечает репортерам: «Это неправда. Кому-то выгодно уничтожить нас и нашу веру. Ищите того, кому это выгодно. Он нас не порабощал, мы все делаем добровольно. Мы влюблены в бога Любви и поклоняемся нашему великому Бобби, который открыл нам правильный путь.» Ну и, как всем известно, он, под конец, приказал им всем выпить какой-то гадости и сто пятьдесят шесть человек отбросило коньки по гнусной воле этой болванки, полной дерьма. Ну никак я не могу взять в толк, ну неужели он обладал какой-то сверх естественной способностью оболванивать этих баранов! Да ведь не может того быть! Просто это действительно были бараны, они хотели слушаться своего вождя, жаждали подчинения и поклонения, а им все демократию да свободу совали в нос, а они не хотели, ну не могли они на дух переносить свободу выбора, и ему ничего не стоило, только давай, манипулируй ими, выдумывай какие хочешь идиотские идеи, требуй от них любых унижений, на какие только способна его садистическая, убогая кастрюля.

По легенде бабка перестала вести светский образ жизни после того, как моя мать ушла из дома. Ее так поразило, что дочь отделилась от нее раз и навсегда, что бабку больше не волновали какие либо другие человеческие связи или развлечения. Она постоянно пребывала в раздумьях об отношениях с ней, все печалилась, что неправильно воспитывала ее, все думала, что была слишком строга и все изобретала всякие способы умилить, разжалобить, перевоспитать, удивить, одним словом, вернуть, подчинить ее себе. Таким образом она удивила всех остальных, став художником и писателем, но только не свою дочь. Мать была в себе и в своей секте и плевать она хотела на старую вешалку со всей ее властной любовью и потугами в искусстве. Когда бабка впервые увидела этот кадр (а она до того ничего не знала про секту), она рухнула на пол, но не в обморок, (она упала с широко раскрытыми глазами), а от невыразимого отчаянья и уязвленной гордости. В этот же день она велела работнику выбросить телевизор и все эзотерические книги матери (а других у нее не было), картинки, свечечки, побрякушки для каких-то особых вакханалий духа, а комнату ее помыть и побрызгать дезинфицирующим средством. После этого она заперла ее и перестала ждать. Она перестала писать. Перестала быть интересна живым людям, в доме больше не раздавались телефонные звонки и она умерла через три года в возрасте сорока семи лет.

Бабка была себе на уме. Заперлась-то она не просто так, а решила сначала отомстить Кейгану. Отомстить, или, может, по старой революционной привычке (они ведь все там в России чокнутые, тронутые великими идеями и желанием осчастливить человечество), может она хотела избавить мир от «чудовища», как она его называла. Сначала она напросилась к нему на аудиенцию. А это было вовсе не просто. К нему запись была на несколько месяцев вперед. Этот недоносок принимал людей торжественно, всерьез обставлял себя такой замысловатой чертовщиной и бюрократией, что народ млел так, что можно было бы уже ничего не говорить, если бы у него было хоть немного вкуса. Но он поучал попавшихся часами и они полумертвые выпадали из его грязного будуара, задушенные темным бредом и смрадным дымом индийских окуриваний.
Очередь к нему была все равно как к Папе Римскому, ведь народ просто умирал от желания сдать себя в чьи-то сильные руки. Сдать и забыть. Перестать беспокоиться. Подчиниться целиком, на 24 часа в сутки, на всю оставшуюся жизнь. Даже согласны были ею поплатиться, (что и произошло), лишь бы ощутить этот неповторимый кайф полного, безоговорочного подчинения!

О чем они там с бабкой беседовали я не знаю, но известно, что он велел своим недоумкам никогда не подпускать ее близко к его священной персоне. Потом она стала домогаться следующей аудиенции (видимо, уже задумав его прихлопнуть, но ей отказали. Тогда она попыталась проникнуть к нему без предупреждения. Ее поймали, сказали несколько теплых слов и отпустили. Но и это ее не остановило. Когда они ее поймали во второй раз, то стали бить – не крепко, а только чтобы проучить, но левую лодыжку и несколько ребер все-таки сломали. Тут подоспела полиция – кто-то видел всю сцену из окна. Полицейский в суматохе наступил ей на руку и сломал еще три пальца. Нашли в кошелке жилетный Бэби Браунинг, из которого и кошку не убьешь, но 2 года условно за незаконное ношение ей все равно дали. Вот уже после этого и после того, как она залечила все раны и прошла все судебные процедуры, она заперлась в своей квартирке на Джонс и перестала интересоваться этим миром.

Нет, была еще одна важная деталь ее ухода, она попыталась в последний раз встретиться со своей дочерью. Конечно, мою мамашу никогда нельзя было поймать по телефону. Или его только отключили за неуплату, или он сломался, или ее нет дома, или она не в том состоянии, чтобы разговаривать со старой вешалкой. Она звонила всем кому только могла и умоляла передать ей, что очень просит о встрече. Она долго ждала и в конце концов к ней явился неопрятный человек с жирной прядью волос, сквозь которую он, болезненно поглядывая на бабку розовыми глазами, сказал, что велено передать чтобы она больше никогда не беспокоила. Вот уже после этого она захлопнула дверь навсегда.

2.

Позвонила Джейсону – он не включается. Видит, что это я и боится разговаривать: придется, не дай бог, соболезнования какие-нибудь произносить, или спрашивать не нужна ли помощь. Очень хорошо. Теперь я знаю свое место в его жизни. Я было решила тоже перестать идентифицировать себя, но за это нужно шесть баксов платить телефонной компании, а я, во-первых, и не хотела бы вторгаться ни в чье пространство, если меня там не желают. Более того, не желают, значит сами дураки.
А главное, я не люблю, когда меня принуждают к чему-нибудь, и пытаюсь бороться посильными способами. Я решила, что сама не буду отвечать на звонки тех, кто желает остаться неизвестным. Пусть остаются, только я с ними разговаривать не буду.
Кроме того я не желаю кормить прожорливых гигантов, вроде телефонных компаний, которые заставляют нас подчиняться их плану. Там у них на больших зарплатах сидят очень большие умники, психологи и социологи по образованию, и выдумывают как бы нас еще немного ограбить и промыть нам мозги в нужном направлении. Вроде Эйнштейна. Сами-то они мухи не обидят, но Большую Свинью для простых людей выдумывают с интересом. Да что там, все и не заметили, а они уже давно покупатели-поедатели-потребители, а вовсе не свободные люди. Разве это было по началу плохо? Наоборот, как в приличном обществе, звонят, а его предваряет визитная карточка: смит, дескать, джонни, и ты думаешь, принять или пусть подождет в прихожей. Или, к примеру, элла мухинбальд. Откашляешься как следует, тон и выражение лица примешь обаятельные (это только дураки думают, что по телефону не ясно какое у тебя выражение лица) и, как ни в чем не бывало, понесешь сразу что-то изысканное и абсолютно маргинальное. А что потом из всего этого благолепия вышло? Пираты самых разных мастей налетели на бедного потребителя! А не хочешь – плати! И так, стало быть, плати, и этак.

Поначалу я, конечно, расстроилась. Печально сознавать, что у тебя нет друзей. Самое обидное - это чувство собственной вины, которое удается изживать с таким трудом: если тебя никто не любит, или не ценит, стало быть ты сама какая-нибудь неполноценная. А кто это выдумал? Да все эти пошлые проповедники добра со всевозможных амвонов и трибун, включая литературу. Мерзавцы, которым это выгодно, чтобы «паства» постоянно чувствовала себя виноватой, больше работала и больше потребляла!
Если приглядеться, то никакой бескорыстной дружбы нет. Всякая дружба основана на выгоде – на прямой или, у более интеллигентных, на плохо скрываемой. Один из самых распространенных видов интеллигентской дружбы - это быть ухом или использовать ухо: одним необходимо высказаться, другие согласны эти высказывания выслушивать. Стыдно сознаваться, но я ухо. Иногда это адская работа. Мне никогда не перебить рассказчика, захлебывающегося своими жалобами «на жизнь» или «гениальными» соображениями. Я долгое время даже сочувствовала им самым душевным образом, но в последнее время остро почувствовала отсутствие взаимности и переутомление. Теперь раздумываю над способом нежно отвадить нуждающихся в ухе, понимая, что моя популярность при этом сведется к нулю. А может пойду учиться на психотерапевта, раз уж у меня это врожденное.

Интересно как это было у предков? Что такое думали и чувствовали эти люди в прошлом веке, таща свои убогие пожитки и сопливое потомство за семь морей? Неужто думали, что в Америке нет котов? Что тут они будут счастливы? Разве счастье или его отсутствие не заложено в человека от рождения? Разве места, откуда они бежали населены исключительно злодеями и несчастными? Моя бабка пишет об этом на удивление мало и заносчиво:
«Мы вообще никогда не смогли полюбить Россию и это было ясно как-то само по себе, с детства. У нас было такое ощущение, что это не мы, а они у нас живут по неприятному стечению обстоятельств, словно пришли комиссары и сказали, что лучшая комната в нашей квартире отныне будет принадлежать домработнице, которую мы только что уволили за хамство. А бежали из желания раствориться, наконец, в каком-нибудь народе и, конечно, лучше в стране, где еды и жилья вдоволь. Но и тут мы чувствовали проклятую «избранность» - там мы были евреями, а здесь стали русскими евреями, т.е. существами вдвойне фантастическими. А в Израиль мы не поехали из врожденного презрения к маленьким странам и Востоку, будучи гражданами гигантской империи, считающей себя частью Европы, которая действительно в больших городах чего-то такого нахваталась, основываясь на слухах так или иначе просачивающихся сквозь прорехи заржавевшего железного занавеса, что ошибочно считалось европейским»

3. Вчера вдруг пришел Джейсон без звонка. Влез в палатку, распечатал бутылку, которая продавалась уже с двумя рюмками, всаженными в коробку так, что как бы уже и подарок. Очень остроумно. Ночью не нужно спрашивать как дела, а можно сразу перейти к любимому делу. Конечно, если бы он не был в нем так талантлив, я бы его выгнала, но он настоящий гений. Это у него от рождения. Не так, как у тех, кто все выучил по книжкам, такой легкости и изяществу, такой непосредственной изобретательности выучиться нельзя – это или есть, или ты козел. Я знаю, что такого любовника у меня никогда больше не будет, но отдаю себе отчет, (не смотря на безумствующие желания), что нам никогда не перейти на задушевность, на настоящую близость, на общение, которое что-то значит. Мы разные: он нормальный, а у меня немного увеличен один орган, называемый мозгом, а там, как у моих еще более ненормальных предков, вечно идет работа по улучшению, умножению, усовершенствованию всего и подготовка к революции. Он постоянно сверяет, оценивает, сравнивает, а это исключает близость с нормальными и остается соглашаться на такого же. Первый вариант немного не до, второй несколько слишком. Однако в этом он, все сверив, оценив и сравнив, выставил окончательных 100 процентов и эта ночь тоже была знойная, пылала африканскими страстями, оглашаемая экзотическими, почти птичьими криками - сосед из враждебного дома сказал, захлопывая окно: «нешто павлинов завели!» Джейсон тонкий, юный, младше меня на четыре года, одного со мной роста. Я обожаю на него смотреть когда он плывет. Просто чувствуешь неизъяснимый восторг, что он так хорошо устроен! Не думает ни о чем, а просто плывет, как зверь! И ходит он чудесно, как Супер модель, но опять же, гораздо лучше потому, что он с такой походкой от природы. Он никогда не придает значения профессии человека: работа – это только способ заработать немножко денег, но они у него не задерживаются, сколько бы их не было. Так, что все равно сколько их, в этом, единственном мы с ним похожи. Майкл сказал, что у меня просто божий дар равнодушия к деньгам. А прожить он может и без них: все хотят разделить с ним то, что у них есть – с ним легко, и жизнь кажется беззаботной и ненавязчивой. Но он никогда не остается, всегда уходит ровно в тот момент, когда кончилось веселье.

Иногда я думаю о Гитлере. Наверное, он все про своих предков понял. Во-первых, они страстно хотят ассимилироваться, т.е. раствориться физически в других, чтобы перестать быть рабами своего мозга и детей своих избавить от этого (не понимая, что это невозможно). Еще они хотят избавиться от своей избранности: кому охота существовать в назидание другим? Вообще, если вдуматься, то самый узнаваемый еврей – карикатурный (кстати, это тщательно скрывалось, но в конце концов стало известно, что он сделал себе пластическую операцию задолго до того, как его портреты стали популярны. У других народов типичные люди тоже некрасивы, чаще всего похожи на тех или других животных, а еврей – это воплощенная карикатура: большая голова, маленькие ручки и ножки, преувеличенные носы и глаза – то, что карикатуристы используют для большей выразительности образа, как и создатель. И вся их избранность заключается в том, что у них, как в художественной литературе утрированно и все остальное. Они, так сказать, пробная партия. Все, что им досталось в утрированном виде, у всех других распределилось более или менее равномерно.
И если кто-то там не считает себя евреем, то пусть он не обольщается, пусть поищет среди своих кукурузных волос и если найдет хоть один черный, пусть знает, что вот то-то и оно. Что и у него одни и те же предки, что у Христа с Магдалиной. Я вот, будто бы, на одну шестнадцатую только еврейка, но я думаю, что гораздо больше. От чего же иначе я страдаю, а вот Джейсон, к примеру, совершенно счастлив? Гитлер и хотел осчастливить человечество. Уничтожить всех, кто способен страдать (а также сопротивляться) и все со временем должны были сделаться, как Джейсон, счастливые. Правда, он не так работящ и исполнителен, как настоящий нордический тип, но если бы он был в правильной стране, то неизвестно, думаю, что и он был бы. А куда бы он делся?
Интересно что было бы, если бы у него действительно это получилось? Скорее всего, получиться не могло. Все должно состоять из позитивного и негативного, иначе природа не работает. И если там, где-то далеко на севере живет прекрасный, голубоглазый народ шведы, много сотен лет не знавший войны, то ему в противоположность должен где-то на юге томиться в перманентной интифаде почти сплошь населенный брюнетами народ, который уже устал доказывать, что он ничем не хуже и перешел в наступление. Так же и каждый отдельно взятый тип: и страдания должен испытывать и быть счастливым временами, иначе что-нибудь у него в организме разлаживается.

4. Моя прабабка, единственная из женщин, известных в нашем роду, прожила до смерти со своим мужем, но третьим по счету. Умерла она сорока семи лет от роду. Ее дневник закончил ее муж, наполовину египтянин! Можно представить себе их одиночество. Родственники с обеих сторон их прокляли и друзей у них тоже почти не было. И детей у них не было. Была у нее дочь от первого (неудавшегося) брака, но муж на суде доказал, что она была «холодная мать» и плохо влияла на психическое здоровье ребенка и суд присудил отобрать ее от матери навсегда с лишением права на свидания. Зато было четыре кошки. Она просто любила животных и растения и, если бы они не были столь бедны, то она бы развела у себя в квартире сад и зоопарк. А он кошек считал священными животными. Все подоконники и снаружи и внутри и вообще все свободное пространство их комнаты в коммунальной квартире, остающееся от них самих и кошек, было занято комнатными растениями. Соседи постоянно подавали на них в суд то за кошек, то за другие преступления. Когда она получала свою химическую терапию и едва передвигала ноги, он водил ее гулять по коридору квартиры. Соседи удивлялись, что вот арабский мужик почти тащит на себе лысую еврейскую женщину и они оба улыбаются и говорят, что вышли на прогулку. Они считали само их существование наглостью.
Когда она поняла, что умрет, то позвала пьющего брата из Запорожья. Он приехал со своей отвратной шваброй-женой, погрузил ее на носилки и повез умирать. Она, тяжело дыша, объяснила мужу, что жить ты выбираешь с кем потому, что любишь, а умирать нужно в семье и похороненной быть рядом с родными. И они попрощались навсегда у скорой помощи, которая отвезла ее на вокзал. Он закрыл свои двери для всех, научился сам ухаживать за кошками и цветами и считал, что Эстер не умерла, а ушла от него из-за своей религии.

Бабкин муж был «чудовище», у нее в жизни было немало тех, кого она называла этим словом. Но для нее он значил, очевидно, так много, что всю оставшуюся жизнь, что бы она ни делала, о чем бы она ни думала – он всегда присутствовал в ее мыслях, а главное определял ее поступки и суждения через годы и расстояния. Зачем она ушла от него? Потому, что он был фигурой грубой, доминантной и не позволял ей и на минуту расслабиться, поверить, что она чего-нибудь стоит, заслуживает хоть какого-то внимания, или любви. Он всегда высмеивал ее суждения, принижал ее способности, но и для очевидных талантов всегда находилось язвительное слово. В те древние времена в России никто не удивлялся, если муж держит жену «в строгости», но и если он ее побьет – это тоже не было из ряда вон выходящим явлением. Бабка же была гордая и такого терпеть не пожелала. За ее своевольный поступок она лишилась не только поддержки семьи, но и круга друзей, которые понимали, что позволь одной самовольничать, то и другие захотят и вот тут-то и придет конец устоям. Казалось, что дамы, в большинстве, поддержали, чтобы угодить мужьям, но на самом деле они были главными инициаторшами ее изгнания, включая тех, которые сами бы хотели удрать, но боялись: никто из них не считал это осуществимым, так много сложностей и препятствий повлек бы за собой такой поступок.

Ну, а хахали моей матери все были, как на подбор, жлобы и помыкали ею не меньше, чем дед бабкой, а некоторые, как Кейган и несравненно больше. Она, спасшись бегством от одного, сейчас же попадала в лапы другого такого же. Какое-то короткое время она посещала психотерапевта и та ей сказала, что у нее нет таланта выбирать себе мужей так, что не лучше ли ей прекратить ее неудачные попытки. Основным аргументом было то, что все, кого она себе находила, были типы садистических наклонностей и ей следовало просто опасаться за свою жизнь. За девять месяцев до моего рождения она была все еще в секте, а Кейган на свободе. Я только молю бога, что пусть любой идиот, из секты, или нет, но только бы не Кейган был моим биологическим (ботаническим) отцом! Когда я вглядываюсь в его холодное, квадратное лицо, три секунды глядящее безо всякого выражения, прямо в объектив, мне делается страшно.

Мужем прапрабабки был жестокий и своевольный еврей, приехавший из Германии в поисках места под солнцем на Украину в 1907 году. Будучи 27 лет от роду, бедный и амбициозный молодой человек рано осознал свое место «в просвещенной Германии», «обманутой либералами» под шумок наполеоновских перемен. Никаких перемен немецкий народ терпеть не желал и «революционная молодежь» требовала возвращения к старым и стабильным традициям, когда «чуждые элементы» (читай: евреи) не имели никаких прав, жили обособленно и не могли и мечтать портить немецкую кровь и немецкий дух. Либерализм, буржуазия и прочие новые веяния неотрывно были связаны с воспрянувшим народом, потенции которого могли нанести немецкому народу, амбиции и устремления которого питались исключительно национализмом, непоправимый урон. Во всяком случае по мнению их ранних националистических идеологов Лагарда и Лангабена.

Хотела бы я знать сколько евреев в те древние времена посмели бы жениться на немках, пойдя против устоев и сколько немок захотело бы выйти за еврея. Думаю, что таких сумасшедших были единицы. Каковы, однако, страсти разожглись только при мысли о том, что это могло бы случиться! Вроде тех, что во времена молодости моей мамаши разразились против арабов и их чрезвычайно хитрого проникновения в христианский мир, посредством скоростного размножения на священном Западе. Теперь то все знают что из этого вышло, но история должна повторяться, соответственно, люди должны ее забывать.

На Украине была так называемая черта оседлости, еврейские поселения, из которых можно было уехать в приличный город только с разрешения властей и при определенных условиях. Купец первой гильдии мог поселиться в городе, а это означало владение крупной оптовой торговлей или банком. Или нужно было получить высшее образование, но на него была своя квота: три процента в учебном заведении. Судя по тому, что пишет прабабка, евреи были страшно недовольны, что не всем им можно было поступать в учебные заведения. Она считала, что пусти их всех, они все и превратились бы в ученых, профессоров и политических деятелей, но, пишет она, тогда русскому народу стало бы обидно, они почувствовали бы комплекс неполноценности. Самое же неприемлемое было бы, что тогда евреи бы стали учить русских и пробились бы на большинство государственных и образовательных постов. Государство не хотело такого допустить и давало квоту по количеству еврейского населения, а их в стране было три процента. Но они пробивались какими-то своими путями, в частности из-за того, что школы пустовали, или потому, что нельзя было не принять таких вундеркиндов, которые, впрочем, выучившись, этому же государству и собирались принести свои знания и таланты, и их бывало до 20 процентов в провинциальных университетах. Цари у них в России, видать не Соломоны были, может быть дали бы русским три процента, и они бы тоже страшно взалкали бы образования. Все-таки это очень интересный феномен: нежелание «чужой» крови в с воем народе. Чего они так бояться, ведь биологическими потребностями это объяснить нельзя: очевидно, что особи, рожденные от родителей разных национальностей, гораздо жизнеспособнее, чем прочие. Как говорят в народе «талантливы и красивы». Или это только так кажется? Ведь Джейсон особь гораздо более благополучная в психическом смысле, в отличие от нас – не мечется и собою доволен.

Почему, однако, в представлении немецкого еврея такой вариант деспотии был лучше – не понятно. Единственным разумным объяснением может служить семейное предание, что он пал жертвой любви к прапрабабке, которая затмила его разум и он не смог разобраться в какой капкан попал.

Но на самом деле в капкан-то попала она. Во-первых он ее ревновал. Он считал, что самый ее вид у каждого уже должен был вызывать немедленную эрекцию. А за то, что она позволяла себе ходить, смотреть, говорить и, не дай Б-г, смеяться, он, за такое своеволие, придумал для нее необычное наказание: он не только заставлял ее тяжело работать, как крестьянку, (а она знала три иностранных языка и имела диплом учительницы, что по тем временам было вызывающе), но и целеустремленно делал ей каждый год по ребенку, несмотря на ее отчаянное сопротивление и ненависть и к самим родам и ко всему, что после них следовало, также как и отсутствие любви к самим детям. И таким образом появились на свет Илья, Лазарь, Гейле, Мулик, Юдифь, Кусиел, Борхеле и маленькая Дорочка. Незадолго до войны, когда ей было уже за сорок, она, наконец, почувствовала подобие любви к своим детям, но ненадолго: они почти все вскоре погибли вместе с ее мужем при фантастически ужасных обстоятельствах.

Одна история любви только действительно тронула меня и, как это ни удивительно, история моей матери. Выйдя в первый раз замуж еще совсем молодой и, как она заявляла, «по глупости», она через несколько лет развелась. Причиной был его деспотический характер, как выяснилось потом, она не преувеличивала, загадкой остается только как она находила исключительно таких типов. Спустя двадцать лет, и после всех этих историй с Кэйганом и с Никки Соколофф и с Нюманом, она с ним встретилась и женила его на себе во второй раз. У него уже к тому времени была хорошая семья, тихая, покладистая и терпеливая жена, но мамаша явилась и стоило им только взглянуть друг на друга, как их сразу же потащило в постель, а когда они, спустя несколько месяцев из нее вылезли, то оказалось, что жена его молча уехала в Старый Свет и не было от нее больше ни слуху, ни духу. От второго развода их спасла только ее смерть. Это случилось, когда ей было сорок семь лет.

Ее муж на суде показал, что проснулся утром и увидел, что ее нет. Решил, что она уехала на пару дней на источники, что и собиралась сделать в то утро. Телефона она не носила с собой принципиально (это правда), она даже мне сказала, что телефон – это вроде обручального кольца, только хуже, кольцо хоть не звенит (его она тоже не носила). И когда она не вернулась на третий день, он стал звонить в пару мест, где она обычно останавливалась, и спрашивать нет ли у них такой-то и такой-то. Документов в таких местах не спрашивают и он стал описывать ее незаурядную внешность, но ему везде отвечали, что не помнят такой.

Не смотря на то, что по чистой случайности, будучи молодым и получившим первое дело в своей жизни, адвокат оказался очень талантливым и с таким вдохновением и азартом доказал, что убил ее собственный муж, народные заседатели почти единогласно пришли к заключению «не виновен». Ее муж был не только очень умным, но и обаятельным садистом. Они были им умело очарованы и ополчились против матери, узнав о ее многочисленных приключениях и независимом характере, еще бы, одна одиозная история с Кейганом чего стоит! Но ее истории совсем не противоречат тому, что она любила очередного деспота, а как раз наоборот. Но этого простой народ понять никак не мог. Для них их история звучала голливудской сказкой. Голливудские сказки – это то, что народ считает действительностью, а реальную жизнь он считает вымыслом из-за ее сравнительной невнятности. Значит, он любил ее без ума, заключили они, от того и женился на ней второй раз спустя двадцать лет, а понять то обстоятельство, что и спустя двадцать лет она все по-прежнему была жертвой по сути, а он все так же любил свои утонченные издевательства над ней, было выше их разума. Он не мог позволить ей уйти во второй раз, лишиться второй раз такой лакомой добычи, тем более, что он дал исчезнуть своей предыдущей жене, жертве, может быть не столь привлекательной, но все же на нее были потрачены годы жизни, «воспитывая» в ней безоговорочное послушание, так что он и ее, естественно, считал своей рабой навсегда.

Спустя три года после ее исчезновения нашли некий труп в болотистом леске здесь, недалеко от нашего дома, за сто первой скоростной дорогой и экспертиза утверждала, что это ее тело. Главным аргументом было то, что у трупа все зубы были в очень хорошем состоянии и никогда не подвергались никаким дантистским работам. Но утверждать, что это она на таком основании, я считаю, непрофессионально: хотя такое встречается не часто, но все же достаточно, чтобы не идентифицировать по этому признаку личность человека. Узнать человека в том, что от него осталось, нужно сказать, было трудно, но я считаю, что это была не она. И до сих пор думаю, что она может явиться в один прекрасный день, сияя всеми своими тридцатью двумя перламутровыми зубами и неизменно алой помадой и заявить что-нибудь ненормальное, в ее духе, что она неожиданно решила уехать к папуасам искать свое счастье.

Это что касается мужиков моей мамаши, а в своей трудовой и общественной деятельности она тоже не мало отличалась от нормальных людей. На работу ее принимали за ее внешний вид: длинные ноги, фигура, физиономия, как с глянцевой обложки. Я вообще думаю, что если красота и не спасет мир, как утверждал их угрюмый антисемитский писатель, то она во всяком случае является предметом устремлений большинства: все хотят иметь красивую секретаршу, красивую мебель, красивого ребенка, отдыхать в красивом месте, пойти даже в музей, полюбоваться на не принадлежащие им красоты, вот до чего у некоторых иногда доходит стремление к красоте. Правда, красота понятие субъективное и временное, но стремление очевидно.

Ей также было свойственно умение временно обаять собеседника. Ну так приблизительно на полчаса, на время интервью. Дальше, в период осваивания с работой становилось ясно, что делать она ничего не умеет, характер имеет неуживчивый, но надеялись, что ее умный вид все же чего-то стоит и она освоится. Проходило время и становилось ясно, что кое-что она, конечно, усвоила, но на какой-то особый лад так, что ее понимание предмета не было понятно ни начальникам, ни подчиненным. Это приносило много неприятностей и тем и другим, а также ей самой так, как ее вскоре увольняли, ну, или она сама уходила потому, что было ясно, что ожидается неприятность. И только у самых терпеливых или у самых ленивых начальников она задерживалась. Дело в том, что иногда ее странные методы срабатывали. Может быть она, в силу своей ненормальности, мыслила по-другому, приходила другим путем к нужному результату. Так она попала в этот захолустный краеведческий музей, была назначена исполнительным директором (она знала, что ее внешность тянет на должность не меньше того) и мучилась в нем от скуки и полного незнания как себя применить. Музей умирал, люди не испытывали к нему ни какого интереса и обсуждался вопрос о его закрытии. Но тут дошел слух, что в Лос Анжелесе умер кит. Там у них такое заведение для детей и их ненормальных родителей, где аттракционы, качели всякие, дельфины дрессированные, ну и кит. И хотя он никаких трюков не показывал, само его существование воспринималось как необыкновенный трюк природы. Он был знаменит среди публики из дальних мест захолустной Америки и народ ехал специально на него посмотреть.

Кажется, ей позвонил какой-то приятель из Лос Анжелеса, но какое он имел отношение к киту я не помню. Факт тот, что она узнала об этом сразу, как только он умер, тут же села в машину и покатила туда с гениальной идеей в голове: сделать знаменитым и популярным крохотный умирающий музей. Для этого ей нужен был труп Фатбоя, т.е. скелет, который украсит музей. Она мчалась в город Звезд всю ночь со скоростью около ста миль в час, окрыленная идеей. Как она выманила у владельцев кита его труп, я не знаю. Вполне возможно, что сработало ее временное обаяние, а может они сразу не сообразили, что он кому-то может понадобиться и у них еще не было никакой идеи что вообще с ним делать, может они были озабочены мыслью как теперь без него привлекать публику, а она обещала им бесплатно избавить их от тонн разлагающегося мяса. Дальше она заказала трейлер, на котором перевозят трубы для нефтепровода или вещи в таком духе. Как уж его погрузили тоже трудно представить. И под покровом следующей ночи, как это происходит в детективных историях, труп везли через города и веси. Наконец, его доставили в этот их маленький парк, продвижение трейлера такой величины по парковым дорожкам проходило под беспрерывный мат водителя) и в понедельник, а то был понедельник и музей, слава богу, не работал, труп был зарыт, нанятым ею по дороге по телефону, землеройщиком со своим же экскаватором. Деньги на все это она взяла из кассы музея, считая, что когда она воздвигнет на специальный постамент скелет кита, предварительно хорошо его разрекламировав в местной прессе, когда касса эта будет ломиться от денег, вырученных за билеты и от самих же телевизионщиков и газетчиков, желающих использовать его в своих рекламах, то вот тогда она незаметно положит их обратно, или не положит, может совет директоров и не заметит на радостях их пропажи.

Продумала она также и способ добывания скелета из туши – он должен был естественным путем очиститься в земле посредством поедания его червями и прочими животными. Только через несколько дней после того, как он был зарыт на территории музея она узнала, что на это естественное очищение, учитывая к тому же и величину предмета, пройдет не менее трех лет. Не успела она приуныть, как ее уже выгнали с работы, но более не потому, что она деньги в кассе взяла, это как-то утряслось, а потому, что страстные почитатели Фатбоя устроили демонстрацию протеста, что с их китом обошлись кое-как и не дали им насладиться скорбью по ушедшему кумиру и похоронить с почестями.

5. Из бабкиного дневника. Речь идет о ее бабке и тете:

Меня, шутя, спросила одна моя подружка: кто я была в прошлой жизни. С этого, мне кажется, начались все мои несчастья. Было мне тринадцать лет и с того дня я постоянно чувствовала, что за мной по следам, наступая мне на пятки, бредет обиженный и напуганный еврейский мальчик. Образ, который тут же возник и больше меня никогда не покинул, пронзил мое сознание острой болью, и я до сих пор не знаю как это так получилось. Мальчик был, наверное, мой ровесник. Медные, почти красные волосы и черные густые брови, сросшиеся на переносице, веснушки по всему лицу, худой, измученный нелюбовью окружающих. Кто-нибудь может быть его любил: подслеповатая бабушка в полном маразме, или еще более замученный одноклассник, но обязательно такой человек, которого тоже приходилось почему-либо стесняться. С ним никто не дружил, он прошмыгивал из школы домой по пустынной стороне улицы опустив глаза. Я тоже заметила, что лучше не смотреть в сторону тех, кого ненавидишь, они часто ленятся тебя подзывать, так что можно избежать лишних неприятностей. Мне не хотелось прояснять свои предчувствия, но они, словно обладая собственной волей, толклись в моей голове, вынуждая меня уяснить, что мальчик жил в печали и погиб в страшных муках, и что на этом основании я должна впустить его, чтобы он законно стал частью меня навсегда. Сопротивление мое (а я очень сопротивлялась его вторжению и, наверное понятно почему: кому нужны такие мальчики, когда сам пытаешься во что бы то ни стало изгнать из себя своего) ни к чему не привело. Он был сильнее.

После этого я стала грустной, боязливой и недоверчивой, да что говорить, даже растолстела и отказалась ходить на гимнастику. Во всех смыслах я была обременена. Что изменилось из-за этого в моей жизни? Многое: я стала краснеть при слове еврей, словно я должна была теперь сама отвечать за этого мальчика и за всех остальных мальчиков с другой, нежели у Джеймса, формой носа. Я должна была вставать на защиту всех угнетенных в любой, доступной мне, форме. Это не означает, что я всегда это делала, но теперь мне это даром не проходило: меня мучил стыд и сомнения в своей полноценности и вскоре начались эти ужасные головные боли, которые я сначала считала наказанием за отступничество, однако, вскоре и выступления в пользу арабов, черных и женщин заканчивались тем же. Шлемо, Ицхак, Кусиел, Лазарь, Мулик? Мулик, конечно. Это я сразу поняла, подвергала сомнению так уж, давая волю своей оборотной стороне. Я бы, пожалуй, давала бы людям два имени, чтобы не спутать с кем разговариваешь: с положительной, утвердительной, жизнерадостной стороной или с ее полной противоположностью.

Когда все уже давно умерли, я поехала в Израиль к своей двоюродной тете. Она сказала: их заставили закапывать своих мужей, жен, детей, родителей. Руководили украинцы. Немцы этим не занимались. Бабушка твоя, Гейлэ и двенадцатилетний Мулик оказался среди закапывающих. Остальных повели на каменоломню, окруженную колючей проволокой – это, сказал немец, теперь будет вашим домом. Тот, кто хорошо работает – будет жить.
Гейлэ взял под ружье полицай и приказал идти впереди. Куда ее ведут, она не знала. Вскоре показались дома. Из одной избы выглянула украинская красавица и сверкнув зубами стала зазывать к себе в гости. Многие украинцы были рады немцам, встречали их с цветами и хлебом-солью, гордились своими, когда их брали в полицаи.
Когда, после некоторой прелюдии, моя бабка услышала сопение своего конвоира и повизгивание красавицы, она пошла. Сначала словно прогуливаясь, потом побежала. При свете дня далеко убежать бы ей не удалось – охотой на евреев занимались все. Она спряталась в развалившемся амбаре. Сколько прошло времени после того, не известно, но она услышала свое имя по громкоговорителю. Говорили, что если Гейлэ Израиль не вернется за колючую проволоку в течение дня, ее сын, маленький, гениальный Мулик, будет расстрелян. Тетя сказала, что она не вышла, бедного Мулика замучили и вина преследовала ее всю жизнь.
Меня насторожила странная интонация, с которой были произнесены последние слова. В них слышалось если не злорадство, то некое торжество. Зачем она рассказала мне это? Она знала, что версия для детей была другая: их повели работать на каменоломню, ребенок не смог удержать тяжелого лома, он соскользнул с камня и раздробил ему ногу. Подошедший к нему полицай, выстрелил в него в упор. И тогда бабка убежала. Тетя не любила нашу семью, так говорила мама. Я все думала, что ко мне это никак не может относиться, ведь она с такой радостью встречает меня, когда я изредка появляюсь в их краях. Или правду говорила мама, что она «хитрожопая»?

6.

Моей матери, конечно, не давали покоя бабкины лавры и она просто изнемогала от желания сказать последнее слово. Удавалось ей это с большим трудом, но она все же накатала пару книжек и даже издала их за чей-то счет, думаю, что, как водится, исключительно благодаря паре своих действительно красивых ног. После всего того, что она над своим организмом сделала, ей, она считает, открылись секреты, как беречь здоровье. «Тело в первую очередь» и «Сквозь призму», которую я бы назвала «сквозь клизму» были посвящены ее сомнительным открытиям о пользе арбуза при повышенной кислотности, язве желудка, каменно-почечной болезни и пользе расслабления по специальной системе (не той, что «думайте, что ваши ноги тяжелые и теплые, а той, что очень уж похожа на систему доктора Кабат-Зина, но с коррекцией для полных психов, как моя мамаша, как бы мысленно разрезая свое тело на тончайшие слои и мысленного его сканирования наподобие кет-скена) и ванн с чередованием очень горячей и ледяной воды при мигренях, а так же особая диета, Алка-Зельцер и несколько правил поведения при приступе: не сидеть, не лежать, делать что-нибудь, не требующие умственного или нервного напряжения, такие как работа в саду или легкие упражнения и долгие пешие прогулки.

Мигренями, как известно у нас болеют через поколение, но мне, конечно, повезло особо. Вокруг этих ее открытий была наворочана, как это обычно бывает, сборная солянка из всем известных истин о здоровье, оформлено в красно-синюю суперобложку с большим количеством золота, при этом сведения может и полезные, так что и на сей раз вреда от них публике особого не было, хотя, на мой взгляд, многие из них только на первый являются таковыми. Проблема в том, что эти книжки будто бы восстановят здоровье любого, кто ее купит. Т.е., как по рассказу моей прабабки, в советской армии, одни и те же таблетки выдавались всем больным, независимо от болезни. На то, что это как-то распродалось, повлияло ее печально известное имя, но средств едва хватило для покрытия расходов на ее издание, кое-что хапнул издатель, а ей перепало на новую машину. Тем дело и кончилось, но она должна была это сделать, чтобы доказать своей матери, что и она кое-чего стоит.
Была и попытка написать некое научно-литературное исследование влияния культуры Майя на творчество Габриэля Гарсия Маркеса. Но критика эту статью сразу же опошлила рассуждениями типа политкорректности, а вляпываться в такое дело моей мамаше было просто лень. Даже она понимала, что пробить брешь в этой застойной национальной традиции ей не удастся, хотя самой ей было на нее совершенно наплевать. Она презирала приблизительно все.

Нелюбовь к собственным детям, несомненно, объединяла женщин нашего рода, впрочем, это было взаимно, дети тоже ни любви, ни почтения к родительницам своим не питали. Ну, с моей мамашей все понятно, но за что она не любила бабку трудно сказать. Впрочем, все это просто из-за деформированного гена любви к матери, что же еще. Но я хотела сказать о них и кое-что хорошее: их любили другие люди. Для всех посторонних они готовы были поделиться своими знаниями, временем, вниманием; угостить, накормить, приютить. Моя прапрабабка подавала умирающим украинцам хлеб во время голодного мора, в то время, как ее семья бедствовала тоже (позже украинцы обвинили евреев в геноциде украинского народа, называя сталинские репрессии жидо-большевистскими, за их работу в советской прессе), впрочем, наших они тоже обвинили за то, что они не послали им по собственной инициативе пшеницы. С какой стати они ожидали от противоборствующей стороны помощи, трудно сказать. Ее комментарии: «украинские крестьяне, прослышавшие, что в городах голода нет, добредали до нас из последних сил и не многих это спасало: в магазинах ничего не было, на рынках все стоило миллионы, власть их вылавливала и куда-то девала. На пороге моего дома умерла украинка, прижимающая к себе младенца, пока я ходила в кладовку за хлебом, а нам его тоже выдавали по карточкам. Младенца мы приютили пока не отыскали их родственников в городе по найденной у матери записки с адресом»).

Моя прабабка спасала раненых во вторую мировую. Она была чуть больше, чем ее мать, но все же очень маленького роста. (Слава Б-гу, я на рост не жалуюсь, хоть в чем-то повезло). Размер ее обуви был меньше, чем самый маленький женский размер и у нее был выбор: покупать в детском магазине, или шить на заказ. Конечно, ей, такой маленькой красавице, нужны были туфли на высоком каблуке и она однажды поняла, что страсть к обуви у нее болезненна, но ничего не могла с собой поделать. Каждый, кто знал ее, с улыбкой вспоминал прежде, чем что-нибудь другое о ней, крохотные, яркие, замысловатых фасонов туфли в вызывающем изумление количестве, в особенности, если припомнить нищету тех, после второй мировой войны, времен. Я все пытаюсь представить как она тащила раненых солдат в госпиталь, как она, такая хрупкая, могла выжить среди грубой вшивой солдатни. И потом, будучи врачом, она лечила всех, кто почему-либо обращался прямо к ней за медицинской помощью, считала это своей человеческой обязанностью, а так же, а может быть и во-первых, как и всем маленьким людям, ей не только хотелось доказать, что она многого стоит и добиться уважения к себе, но и в некотором роде получить власть над теми, чье здоровье зависело от нее.

Моя бабка слыла гостеприимной и хлебосольной хозяйкой. Если она и стала художницей, то так, от скуки, или для того же, что и ее мать лечила бесплатно разный люд, а вообще-то главной ее страстью было кормить и вообще устраивать вечеринки, украшать свой дом и держать его на широкую ногу, что так разительно отличает ее от настоящих художников. Я, конечно, оговорилась, но я действительно подозреваю, что настоящими художниками родятся, а становятся ими во взрослом возрасте из тщеславия.

Ну, а я... слыву ухом, я уже говорила. У меня талант психотерапевта, так говорят мне те, кто избирает меня в конфидентки. Меня живо волнуют чужие проблемы, а иногда я даже понимаю как им помочь. Пассивная терапия, мне кажется, должна быть дополнена вовлечением пациента в некий жизнеутверждающий процесс, заставляющий его переоценить положительную сторону жизни. Но для этого нужно быть умным врачевателем – все эти пухленькие Сюзи и Банни, сладко посапывающие, пока пациент несет свой поток сознания, должны оставаться в этом состоянии, потому что от их советов ничего, кроме вреда не будет.

Следовало бы вставить сюда историю прабабки после войны. Пожалуй, я перескажу коротко своими словами. История запутанная, документы, письма, справки, свидетельства и прочая дребедень такого рода, у меня заболела не на шутку голова и слегка стало тошнить от мысли все это переписать в лоп-топ, да еще придать этому какою-нибудь систему, или просто смысл. Одним словом сразу после войны ее сослали в самое дальнее место России того времени. Там кроме диких монголоидных племен и системы лагерей ничего не было. В НКВД ей предложили выбор: или она поедет туда как бывшая жена врага народа, а о нем я потом расскажу, тип не тривиальный, либо как свободная гражданка, осваивать новую землю. Выбрать было не трудно и прямо из вагона со счастливыми фронтовиками, возвращающимися на родину, была пересажена в другой вагон. Предстоял долгий, безрадостный путь «на каторгу». Оформлено приказа на поселение не было, но и уехать оттуда не было никакой возможности - прописка: остров Сахалин.

7. Прогуливалась вдоль берега и увидела eго, чудо грациозности. Я не хотела навязываться, но он мне помахал и поплыл дальше. Нате, любуйтесь моей неотразимостью. Ах, Джейсон. Все в том же стиле, нет не плавания, эти он меняет и на редкость изящно: в этот же день явился без лишних слов. Стало быть, если бы не увидел меня, то и не пришел бы!
Мне бы хотелось его выгнать. Он теперь балансирует, сам того не подозревая, между двумя моими настроениями: Первое: Зачем выгонять? Заниматься с ним любовью – это как играть с Ван Клайберном в четыре руки. Такого больше не будет, потому что не может быть.
Второе: Выгнать к чертовой матери, я ему не резиновая кукла. Я существо с разумом и чувствами, которые не ограничиваются, а только включают в себя мою сексуальность.

Возвращалась домой с Майклом и слушала все какого-то мужика по радио, бубнившего таким специально занудным писательским голосом некий свой рассказ-размышление. Майкл спросил меня:
- Что он такое бубнит, я все не пойму? И я ответила:
- Рассказывает о своем отце. Каким он казался ему в детстве чудесным, могучим и умным. Как он доверял ему во всем, считал его богом. И вот он однажды понял, что он таковым не является: сначала он украл у него деньги, подаренные ему на день рождения и купил на них себе гитару. А когда он, мальчик, стал играть на ней лучше отца, то по его поведению понял, что отец ревнует к его славе.
И вдруг меня прорвало: я так разозлилась и сказала Майклу:
- Если бы все всех постоянно не обманывали, включая этого автора, как прекрасно бы жилось на свете!
Майк удивился и спросил, что я имею ввиду.
- А то, - почти злобно сказала я, - что с рождения нам вдалбливают, что нас любят родители и мы им верим, а они нас обманывают во всем! И любят далеко не все. Если бы они не запудривали бы нам, младенцам доверчивым, мозги, то на сколько легче бы нам жилось! А мы потом полжизни, вместо того, чтобы заниматься делом, распутываем эти ребусы, это вранье. Нет, ну может быть какие-то и любят, но это только усложняет дело. - Некоторые и за всю жизнь не поняли, что это так, - тихо сказал Майкл.
- Если бы они нас не обманывали, продолжала я, - мы бы знали:

1) Что никто нам не друг, а только друг самому себе.
2) Что никто нас не любит, но все хотят, чтобы любили их.
3) Что никакая работа ни черта не стоит по сравнению со свободой делать все, что ты хочешь.
4) Что не ждет нас добрый дедушка после смерти, если мы будем себя хорошо вести, и что Дед Мороз не принесет нам подарков.
5) Что старшая сестра хочет убить младшую только лишь за то, что внимание родителей не все ей достается и потом, когда ей уже за пятьдесят, едва сдерживает это свое желание за то, что она старше и фигура у нее уже испортилась, а у младшей еще нет.
6) Если бы они сказали нам, что литература является ни чем иным, как игрой слов и что она есть плод амбиций и способ убить страшную скуку и не протирать рукава за бухгалтерским столом.
7) Что не нужно по ней учиться жизни.
- А этот в чем провинился, писатель-то, - спросил Майкл тихо.
- Да в том, что не сказал этого открыто, а описывает это в какой-то романтическо-ностальгической форме. Ну что романтического в том, что отец его обманул и обокрал? Вот и еще один обман: кто бы мог подумать, что даже такой отец продолжает вызывать эту подобострастную сыновью любовь!
- Не знаю, но Санта Клауса оставь. Пусть дети думают, что хоть что-то хорошее есть, так ведь жить будет совсем скучно.
- Ты хочешь сказать, что все это вранье идет нам на пользу? Пока разберем этот пазл, уже и умирать пора?
- Ничего я не думаю, грустно все это и плохо, что у тебя настроение такое.

Мы подъехали к моему дому. Уже не к дому, а ко двору. Майкл посмотрел на меня вопросительно. Каждый раз, когда он меня провожает, он смотрит на меня вопросительно. Если бы родители его не говорили бы ему, что он прекрасен, а сказали бы, что он толстый и его жидкая растительность на пухлых с румянцем пятнами щеках должна быть сбрита, чтобы не вызывать насмешек у девушек, то ему было бы понятно, почему я не отвечаю на его вопросительные взгляды. Пусть бы они объяснили ему, чем он отличается от Джейсона и что, каким бы умным и добрым и понятливым он не был, девушки не будут хотеть с ним спать и что у него есть только один выход: сделаться очень богатым и покупать их. Ему, такому хорошему – покупать, а тем, кому на всех наплевать, они достанутся бесплатно.

8.

Нашла любопытные записки бабки об ее небольших психических отклонениях вроде АDD и что-то вроде клаустрофобии, которым она придает мистическое значение, то ли не зная что это, то ли для того, чтобы понять почему с ней происходит то, что с другими не происходит. Кстати, она и правда писала только короткое и картинки тоже писались, в основном, за два-три дня и я узнаю себя в этом:

«Моя мать не считала нужным тратиться на мою одежду, да у нее все средства были распределены на что-то более важное, например, на покупку коллекции диковинных чучел морских птиц, или приобретение автомобиля в городе из пяти улиц. Однажды мне очень нужно было какое-то платье на школьный новогодний бал и я разрезала ее давно неношеное платье, чтобы сшить себе что-нибудь до ее возвращения. Страх перед матерью, уязвленное самолюбие, страшное подозрение, что мать меня не любит. Недостатки моего изделия, которое должно было быть сделано за один день, разрастались до пределов позора.

Можно ли было бы меня перевоспитать, если бы нашелся охотник этим заниматься? Скажем, невероятная сцена: моя мать не уходит с усмешкой из комнаты, едва мой плачь превратился в истерику. Она, найдя свое безнадежно испорченное платье, подсаживается ко мне и говорит: « детка, ты поступила нехорошо», - ну так вот в детских книжках того времени матери изображались, - «но я постараюсь объяснить тебе, как нужно было поступить» Объятия и слезы умиления. «Что съел кто-нибудь из вас, это не хорошо; но не в том беда. Беда в том, что в сливах есть косточки, и кто не умеет их есть и проглотит косточку, то через день умрет». И вот неожиданно чуткая мать объясняет мне, что такая вещь за день не шьется, а сначала нужно пойти на курсы кройки и шитья... и так далее, и что бы я тогда, приголубленная, ответила?

Как мне этого хотелось! Мама, как мне этого хотелось! Но наиболее правдивые два варианта, которые приходят в голову, не очень-то отражают дух задуманной истории: почувствовав внимание и желание мое «преступление» замять, словно ничего и не было, я тут же соображаю, что либо это и не было преступлением, либо у нее есть основание закрыть на это глаза. Я тут же беру верх и, кричу и рыдаю еще сильнее, чтобы соседи услышали, и требую новую одежду, или заявляю, что только дураки тратят годы на курсы, а я и так могу: вот же почти все у меня правильно получилось!

Но моя мать никогда так со мной не заговорила, а у меня никогда не появилась идея растянуть любой из своих дальнейших проектов больше, чем на один день. Нужно сознаться, что я не всегда укладывалась во времени и то, что оставалось на завтра, или, не дай Б-г, на послезавтра, было так мучительно и скучно, что ничего сносного у меня уже не получалось.

Страшна предопределенность: больница, из которой нельзя выйти, пока не выпишут; работа с девяти до пяти, план на пять лет жизни (поступить и закончить университет), путевка на курорт, купленная за полгода до отпуска, пойти в жизни «по стопам родителей». Иногда я думаю, что похожий ужас испытывают некоторые перебравшие женихи, вдруг начинающие рыдать и рвать на себе рубаху на собственной свадьбе.

А болезненной я стала, все-таки, из-за матери. Теперь, когда ее давно уже нет в живых, я все равно очень хочу заболеть. Мне все казалось, что болею я не слишком опасной болезнью, вот потому и не могу увидеть ее нежного лица, склоненного встревожено над моей кроваткой.»

Выпало письмо из бабкиного дневника, оказалось письмом моей мамаши к ее первому и последнему мужу. Писано за несколько месяцев до ее смерти, т.е. тогда, когда она отправилась «забирать его обратно». Письмо было запечатано, на конверте марка со словом «Love» большими буквами. Почему-то не отправила, видно решила, что объясниться тет-а-тет будет лучше, а может она и не собиралась делать этого до последнего момента, а потом ее вдруг «осенило», чего она действительно хочет? Странно, что не нашли его следователи, а тут, естественно, был обыск и все такое. Может из-за того, что оно было в бабкином дневнике.

«Дорогой Бенни,

я понимаю, что письмо это (спустя 20 лет) тебя удивит, но прочтя его, мне кажется, ты поймешь зачем я его написала. Я пишу это, чтобы выразить свою боль, найти понимание и прощение. Я до сих пор страдаю из-за того, что наша жизнь не удалась. И из-за того, что ты не стал моим другом, и из-за того, что постоянно смеялся надо мной. И все это время изменял мне. Я злюсь, что мне пришлось разводиться, (как болезненно это было!), и на то, как оскорбительно ты вел себя на суде из-за денег и алиментов.
(Алиментов?! Так она считала, что я его ребенок! Или это на ее содержание? Бог ты мой, такой поворот мне и в голову не приходил!)
Мне казалось, что это другие могли себя так вести, мне было стыдно, что мой муж оказался не джентльмен.
Я злюсь, что ты не защитил меня перед своими родственниками, когда они решили, что я тебе не пара и строили свои подлые козни, принесли столько боли и обиды. Ты ничего не сделал, когда твои друзья отнеслись ко мне холодно из-за той блондинки потому, что считали ее лучшей для тебя парой. Ты даже охотно принимал участие в их насмешках, ах, конечно, таких искусных, что даже я, по-твоему, должна была ими восторгаться. Ты замучил меня этим ненавистным домашним хозяйством – твой недовольный голос у меня в ушах и теперь, спустя 20 лет! Я злюсь потому, что все это до сих пор мешает мне жить – мне трудно свободно выражать свои мысли, я нервничаю, если бретелька на сорочке случайно вывернулась на изнанку, или ловлю себя вдруг на том, что тревожусь и места себе не нахожу всего лишь от того, что я оставила посуду невымытой. Подумать только, я до сих пор завишу от твоих окриков и насмешек!

Я ненавидела тебя за твое желание порабощать, любить меня, унижая, но я любила тебя, какое глупое слово! Постоянно противостоять твоему желанию мной управлять, не считаясь с моими чувствами, подавлять мою волю и самобытность. Ты ненавидел меня за то, что тебе это не удалось, но ты любил меня и тогда я поняла, что любовь – это страшное чувство, да у тебя – это страшное чувство.

Печально, что вместо благополучной семьи у нас был сумасшедший дом. Печально, что мы должны были пройти через все эти разочарования неудачной совместной жизни, скандалов и обид, а потом развода. Печально, что в то время, как мы тратили свои лучшие годы на все это, мы могли бы – каждый сам по себе – быть счастливыми и любимыми.

Теперь я хочу, чтобы у меня в душе наступил мир – лучше позже, чем никогда. Тебе я желаю того же. Я пишу это письмо потому, что вдруг поняла, что так и пройдет моя жизнь с тяжелым камнем на душе. Мне так же нужно было разобраться в своих ошибках и мне кажется, что теперь я их поняла. Я всю жизнь искала любви. И так торопилась, что связывала себя серьезными узами с людьми, в сущности замечательными и заслуживающими ее, но только для меня совершенно неподходящими.
(Какая идиотка! Все эти ее монстры заслуживали любви! Матерь божья! Дура, безмозглая дура!)
Я сожалею, что ты тоже пострадал, что развод был такой ужасный. Я сожалею еще и потому, что теперь поняла, что ты меня любишь по-своему, ведь ты женился на мне и прожил со мной семь лет: это нельзя назвать ошибкой молодости. Я считаю тебя умным, талантливым и во всех отношениях замечательным человеком. Сожалею, если ты не нашел настоящего счастья в своей жизни и, если это так, надеюсь, что еще найдешь.

Я простила тебе все обиды. Надеюсь, что и ты простишь меня. На это письмо отвечать не обязательно.

Желаю тебе всех благ.»

Вот такое письмецо за несколько дней до того, как она сама явилась в к нему, прокатившись через всю страну и их тут же потащило в постель, словно этих двадцати лет и не бывало! Даже в Голливуде уже полвека таких сказок не снимают. Читала я его с чувством брезгливости, но иногда все-таки мелькала мысль, от которой все сразу менялось: это все-таки он ее убил.

10.

Вот, прочитала я весь этот бред, кучу каких-то дурацких, никому не нужных подробностей, иногда совершенно фантастических из-за своей древности, так, что не знала я, смеяться мне или плакать. Чего только стоит описание аборта в бабкины времена, еврейской свадьбы в прабабушкиной деревне, не говоря уже о заживо погребенных Ильe, Лазарe, Гейле, Муликe, Юдифи, Кусиелe, Борхеле и маленькой Дорочке!
Отцы, дедушки, прадедушки всегда воспринимались мной как литературные персонажи, незапоминающиеся образы. Исчезла мать, умерла моя бабка, и канули в Лету, как капли дождя, их матери и бабушки. Передо мной неожиданно выстроилась цепь из моих настоящих прошлых жизней. Я почувствовала полное и совершенное одиночество в этом городе, в этой стране, во вселенной, во времени. Мне приходится мучительно проживать жизнь за жизнью, не зная не только правил, но и даже названия игры, все постигать и постигать искусство жить в разных, но и очень похожих образах, без права передачи опыта. И тягуче медленно, веками узнавать это нечто, что следует узнать мне до того, как я умру окончательно, исчезну с лица земли, слившись с потоком отраженного света. Может быть эти дневники – это попытка избежать предначертанной участи? Мы все действительно тащим из поколения в поколение свои маленькие трогательные особенности: мигрени, нелюбовь к своей матери, талантливые руки крестьянской формы, или божественной формы грудь, в которой прячется мучительная смерть, ненависть к тем, кто посягает на нашу свободу и умение выкручиваться из самых трудных ситуаций. Мы страдаем, страдаем, упорно карабкаясь к какой-то неведомой цели. Есть ли у нас выбор? Или это тоже обман, и никакого выбора у нас нет?

И еще: я надеюсь, что истина, которая, предположительно, откроется нам в конце, действительно того стоит.

« HOME