Сначала мне хочется рассказать о комнате, ну и о своей семье заодно, раз уж мы в ней все живем, хотя может это никому и не интересно. В нашей комнате стоят две кровати, составленные вместе, полированный шкаф, секретер и, в углу, бабушкина завалинка. Расскажу сначала о завалинке, потому, что это необычная вещь. По виду это больше всего походит на кучу белья и одеял, а на самом деле – это место, где бабушка спит. Внизу поставлены простые ящики, а на них постелены две перины и верблюжье одеяло, достать все это было очень трудно, говорит мама, а благодарности никакой. Бабушка маленького роста, но завалинка еще меньше. Ее раскладушка не поместилась бы в спальне, так вот она отправлена в угольный чулан, а бабушка теперь поджимает ноги. А если бы она не поместилась в спальне, то маме пришлось бы все бросить и уехать, потому что не в гостиной же этому стоять, куда приходят гости и говорят: «Бронислава Семеновна, как вы умеете красиво жить!» Спальню им тоже показывают, но с небольшой хитростью: мама открывает дверь и одна часть бабушкиного лежбища сразу же за ней исчезает, теперь остается расставить пошире ноги и встать вдоль - и завалинки совсем не видно. Особенное внимание мама уделяет шкафу, симметричные узоры которого напоминают морду какого-то загадочного зверя, что поражает гостей в самое сердце и они ахают от зависти, она также, словно невзначай, приоткрывает одну дверцу, и из нее показывается рукав ее знаменитого фиалкового платья из кримплена , отороченный мехом шиншиллы. За ним идет секретер, такой хитрый шкаф, у которого дверца, если ее опустить, превращается в стол и, дело сделано, те, кто видит нашу мебель впервые, уходят окончательно подавленные. После этого мама всегда добавляет, что купила его для меня, а я не оправдала ее надежды – не стала ни отличницей, ни хорошей девочкой вообще. Кстати, я бы хотела знать, какие это – хорошие девочки, но почему-то мне никто не объясняет, сразу поджимают губы – и все.

В гостиной у нас никто не спит, хотя там есть раскладной диван. Там стоят еще два кресла. Они и диван аккуратно покрыты прозрачной, пластиковой пленкой, совсем такого же покроя, как и сама мебель, через нее видно, что ткань нашей мебели зеленовато-коричневая, с очень красивым узором. Одна важная дама, седая сестра поэта Додиковского, сказала, что в Чехословакии это считается упаковкой, к чему мы все отнеслись с большим недоверием – ну не сидеть же прямо на таком дорогом кресле! Мама очень просила беречь пленку, потому, что «заработана эта мебель потом и кровью». На двух кроватях из этого же нового полированного гарнитура спим мы втроем: я, мама и моя единоутробная сестра Мальвина. Гарнитур – это мечта каждого, он привезен мамой в прошлом году прямо из Москвы. Для этого ей пришлось лечь поперек рельсов перед поездом, чтобы уговорить его начальника отвезти его к нам – через всю страну!

Мама ложится в середину, где спать очень неудобно, потому, что там сходятся рамы обеих кроватей, но как только раздается ее еще неуверенный храп, она сразу же наваливается на одну из нас всем телом. Я вспоминаю, что Иван Игнатьевич называл ее маленькой печкой. Не знаю, интересно ли это, но у нас есть еще две чудесные вещи в доме: Титан и печка. Титан греет воду в ванне и топить его нужно углем и дровами, то же самое и печка на кухне, но ее редко топят – проще приготовить на маленькой электрической плитке, тем более, что Иван Игнатьевич показал маме как останавливать счетчик маленьким куском фотопленки. Достопримечательность нашего коридора – это одиннадцать пар разноцветных маминых туфель, которые стоят аккуратно вдоль стены. У нас у всех только по одной паре обуви, но это потому, что у нас ничем не примечательные ноги. Маме же не достать ее размера и потому уж если есть возможность купить, то раздумывать не приходится. Вот это и есть вся наша семья.

Моя мечта – это остаться дома одной и целый день читать и смотреть телевизор, но еще нужно двести грамм конфет для того, чтобы счастье было полным: самое лучшее – это соевые батончики, но можно обойтись и простыми сахарными подушечками. Недавно маме рассказали анекдот, что человек, который привез в Америку батончики, был задержан на таможне, батончики были проверены и поставлена печать «яйцеглист не обнаружен». Ну и глупые, что же, конфеты «Школьные», что ли, лучше?

Я бы смотрела телевизор с утра до ночи, но начинают показывать только после трех, а до этого показывают цветные полосы и цифры по всему экрану, и все это на фоне противного, ноющего звука. Но я его все равно включаю и представляю какое-нибудь кино на экране.

Хорошее в моей жизни случается очень редко. Нужно ходить в школу, потом в музыкальную школу, которая еще хуже, потом делать уроки, а потом ложиться спать. Наши все время кричат – или на меня, или друг на друга. Счастье – это когда я болею! Как я этого жду! Если для всех праздники – это Седьмое Ноября, или Первое Мая, то для меня праздник – это грипп! Конечно, в эти праздники тоже не нужно идти на уроки, но зато заставляют являться к десяти и потом тащить эти дурацкие флаги. От них же руки деревенеют!

Зимой я каждое утро меряю себе температуру, уговаривая Боженьку, чтобы градусник показал хотя бы чуть больше тридцати семи. А однажды мне так повезло: я заболела желтухой! У меня были желтые белки и еда казалась очень противной на вкус. Зато целый месяц не нужно было ходить в школу! Правда, так может повезти только несколько раз в жизни и кроме того, пришлось отправляться в больницу. Там нас с другими девочками мучили уколами и таблетками и еще тем, что давали только очень пресную еду, а по ночам мы видели за окнами какие-то блуждающие огоньки и слышали подозрительные звуки: наши окна были на первом этаже и выходили прямо на кладбище. Но мы обманывали своих родственников и выбирали соленые огурцы из полезных салатов, которые они приносили. А для того, чтобы свыкнуться с соседством кладбища, рассказывали друг другу захватывающие и не такие уж, на самом деле, страшные истории про мертвецов.

Мне всегда хотелось спать. В воскресенье, около часа дня, сквозь сон я слышала разговоры мамы с бабушкой о том, что у меня летаргический сон и что однажды я могу проспать несколько лет. Самое страшное, говорили они, что людей, страдающих такой болезнью, часто принимают за мертвых и хоронят. А узнают об этом так: если приходится по какой-то причине вскрыть гроб недавно похороненного человека, то оказывается, что он там бился о крышку долго, разбил в кровь руки и лицо, разорвал гипюр и свое торжественное платье в хлам, а потом все-таки умер от недостатка кислорода. Но я все равно в воскресенье раньше двух не встаю, хотя и побаиваюсь, что меня похоронят живой.

На улицу я почти не хожу. Там гуляют дети, у которых другие интересы. Например, дерутся, лазают по помойкам – ищут иностранные фантики, а потом все катаются на горке и девочки заигрывают с мальчиками. Я не могу опуститься до такого, ведь во всех книгах написано, что так делают только «низкие особы». Когда Барановский однажды помахал мне из своего окна напротив, я, как и подобает настоящей героине, задернула занавески. Я просто люблю смотреть в это окно: в полдень с этой стороны улицы проходят строем моряки под марш «Славянка».

Впрочем, красивой меня никто не считает. Мама говорит своим знакомым обо мне: «страшненькое, но свое», она явно сожалеет, что ей такой ребенок достался, а Мальвина, общепризнанная красавица, называет меня Тушканчиком. Но я думаю, что не такая уж я некрасивая, просто они меня не любят. Недавно я увидела себя в большом зеркале в Доме Культуры и даже сначала не узнала. Оказалось, что у меня очень тонкая талия и волосы золотистые. В нашем маленьком зеркале в коридоре этого ничего не видно, потому, что там темно.

Но у меня есть один парень, в которого я влюблена. Он об этом не знает. Он вообще меня не знает, он учится в другом классе. Его папа преподает в нашей школе историю. Геннадий Петрович мне тоже очень нравится, он похож на Муслима Магомаева. Кроме того, он учит совсем не так, как другие учителя, а как будто интересную книгу пересказывает и даже улыбается ученикам, ну прямо как артист! Через год после того, как я влюбилась, я узнала во дворе как его сына зовут. Его звали самым чудесным именем на свете: Юрой. Еще через год я поделилась своей тайной с одной замечательной девочкой, гречанкой Ноной, такой красивой и высокой! Она выглядела загорелой даже зимой! Она сказала: «Хочешь, я тебе его фотографию достану?»

Еще бы! Как я могла не хотеть! У меня, в собственных моих руках фотография человека, на которого мне даже издалека было больно смотреть! Такой он был необыкновенный, что я забывала в какой класс шла и потом, если вызывали на уроке, никак не могла хорошо ответить, краснела, а потом, с достоинством подняв голову, выслушивала учителя, желающего сказать что-нибудь язвительное, перед тем, как поставить двойку.

И все-таки я у Ноны спросила, как она собирается достать фотографию. Она сказала, что их родители дружат. Когда они придут в гости, она украдет, тем более, что альбом с фотографиями у них в удобном таком месте находится. Я отказалась. Жанна Д'Арк, Мария Стюарт или Зоя Космодемьянская не позволили бы себе так унизиться. Не послали бы другого на воровство ради своей выгоды.

Нона перестала после этого со мной дружить. Когда я встречала ее где-нибудь, она отворачивалась, а иногда рассказывала что-то подружкам, косо поглядев на меня, и, так придушенно, смеясь. Оказалось, что она называет меня Занудой. Еще я заметила, что Юра вскоре после этого стал поглядывать на меня как-то с любопытством, но неприязненно. У меня от этого перехватывало дыхание. Его взгляд был событием в моей жизни, и я потом долго сочиняла для себя истории, как он мог бы подойти ко мне и сказать: «Я вас тоже люблю. Давайте вместе кататься на горке!» И мы бы пошли при всех и при Ноне, взявшись за руки. Тогда я простила бы маме и Мальвине, что они меня не любят.

Но больше всего я люблю даже не спать, а просыпаться, когда не нужно идти в школу. В то утро, когда я заболела желтухой, мама, как всегда, пришла будить меня в школу. «Вставай, - сказала она, - и не заставляй меня будить тебя во второй раз, ты знаешь чем это кончится!»

Я встала и вдруг упала обратно на кровать, абсолютно не нарочно, честное слово! Мама вернулась и дала мне затрещину, а я долго ее уговаривала поверить, что наверное, я заболела. Она верить отказывалась, ставила градусник, а я молила Боженьку, чтобы на этот раз помог, но потом оказалось, что у меня белки желтые и тогда меня оставили в кровати.
Я укрылась одеялом с головой, оставив маленькую щель, чтобы было видно, как нехотя светлеет за окном и колючий ветер со снегом зверски раскачивает скрипучие фонари и гонит прохожих по нашей улице.

Я смеялась таким тихим и счастливым смехом! Я думала о том, что не услышу страшного крика тысячи детей, войдя в школу, что мне не нужно сегодня стаскивать с валенок грязные калоши с алой матерчатой подбивкой и класть их в мешок с резинкой. Мне не придется опасаться Козлова, который так и норовит стрельнуть в меня из рогатки, или капнуть чернилами на домашнюю работу. Я не увижу плоского лица учительницы математики и она не сможет сегодня потрясти листком с задачами перед моим лицом в ярости, что она опять не решена. Я не пойду сегодня в буфет на большой перемене и не буду стоять в очереди за пирожком с повидлом и компотом. Мне не нужно будет, зажимая нос, ждать своей очереди в зловонной уборной с сорока дырами в полу, открытыми для любопытных детских и недетских глаз. Я не окажусь в спортзале перед этим гигантским сооружением, которое называется конем и меня никто не будет заставлять через него прыгать. Я не буду даже пытаться карабкаться по канату и у меня не будет кружиться голова от высоты и страха.

Я потихоньку притащила книгу и, когда слышала чьи-нибудь шаги, быстро прятала ее под одеяло. На моем лице были написаны страшные муки, причиняемые болезнью, и хоть мне и не верили, но опять оставляли в покое. Все-таки какое это счастье, когда болеешь!

« HOME