Когда Анечка пригласила меня на Пиковую Даму, я, как в последнее время повелось, сейчас же согласилась. Оказалось, что она читает лекцию о предстоящей постановке, и чуть ли ни пол зала собралось на час раньше, чтобы узнать, что они должны будут в ней услышать. Хорошо было бы немного позубоскалить по этому поводу с превосходством знатока, да тут я вдруг поняла, что сама-то окажусь в опере первый раз в жизни

Я даже растерялась, потому что как-то и не думала о себе, как о человеке, который никогда не был в опере. Несмотря на это, казалось, чего я о ней, собственно, не знаю? Сколько раз виденные отрывки из опер оставляли впечатление подобия спектакля, где актеры неуклюжи, почти не двигаются на сцене, наверное потому, что им всю энергию нужно тратить на произведение очень мощных и не особенно приятных горловых звуков. Я слышала, что им необходимо питаться для этого очень калорийной пищей и потому они не похожи на героев, которых изображают. Певцы напоминали родных братьев членов политбюро, а певицы – городских сестер Людмилы Зыкиной. Разве только в произведениях Вагнера эти певцы казались бы на месте, но и то только потому, что и сам Вагнер представлялся чем-то вроде стадиона в стиле сталинской архитектуры. Что же касается собственно голосов и музыки, они пребывали в совершенной гармонии со всем происходящим.

Анечка была прекрасна: на великолепном английском, с очаровательным, легким, как оренбургский пух, русским (и это было так кстати) акцентом, она посвятила публику в тонкости того, что им предстояло через час услышать, говоря о будущем спектакле с такой любовью, даже напевая особенно полюбившиеся места: «Три карты, три карты...». Арина Родионовна не могла бы, наверное, поведать об этом с большей душевностью. Публика сияла от удовольствия. Человек, постригший себя в точности под Чайковского, сел как можно ближе к анечкиному лекторскому месту и поворачивал медленно свою аккуратную голову в разные стороны. Он, вместе с ней, словно иллюстрировал происходящее: вот тут рассказ о том, как я сочинял свою оперу, а вот и я сам, т.е., моя голова. Дальше мне было видно хуже, но мерцавшие в полутьме седые букли, галстуки-бабочки под обаятельными лысинами, меховые горжетки и кое-где даже бриллианты, создавали необходимый колорит.

После лекции волнение Анечки все еще ощущалось в ее высоком голосе и частом набрасывании длинного шарфа, то и дело соскальзывающего с ее девичьих плеч. Публика одаривала ее благодарными улыбками и в фойе. Несколько человек уже в третий раз пришли на ее лекцию. Они лично хотят поделиться своими восторгами, сомнениями, задают очень важные для них вопросы об опере. Анечкин голос звенит, шарф скользит, глаза блестят, а вокруг, как положено, дефилируют и букли, и меха, и очки в тонкой оправе, и даже наряд, отражающий в точности сюжет предстоящего спектакля. Небольшие вкрапления персонажей, якобы не соответствующих атмосфере – гигантской толщины дама в ситцевом халате, или пара кожаных лесбиянок, одна тонкая и длинная, другая низкая, грубая и абсолютно круглая во всех ракурсах – только вносят необходимый диссонанс в картину, уравновешивая некоторый избыток породистых лиц.

Тут раздался звонок. Все заспешили по мраморным лестницам и ковровым коридорам. Мой билет за 60 долларов привел меня на один из балконов, откуда казалось, что сцена видна с крыши пятиэтажного дома. Оркестр заиграл. Выбежал детский хор и стал петь и ходить строем. Дети, одетые в подобие милицейской формы, тонко пропели славу весне, на фоне темно-серой декорации с одним, большого размера, черным мазком посредине. Кроме трех, грубо сколоченных скамеек, на сцене ничего не было. Я поняла, что это, наверное, то, что Анечка называла минимализмом в художественном оформлении спектакля.

Несмотря на то, что из всех участников спектакля только Герман был русский, все пели по-русски. Мне кажется, что во многом, они понимали о чем поют, потому что в их голосах слышны были интонации глубоких переживаний. Перевод на английский можно было читать на, плывших с двух сторон сцены, субтитрах, что я и делала, когда хотела понять о чем они сейчас поют. После детского хора про весну вышел петь взрослый хор. Люди были одеты тоже во все черно-серое, в такое, во что, наверное, средне-статистический американец представляет себе, одеваются русские: на этом - папаха и кеды, на той - цыганская юбка и мужской пиджак.

В дальнейшем Анечка объяснила мне, что все это такое мрачное снаружи, чтобы отобразить какое оно у Германа внутри.

Неприятность заключалась в том, что я вдруг ощутила острый приступ страха высоты. Недавно с подругой мы решили перейти залив по нашему небезызвестному красному мосту, названному за это Золотым. Мне тоже стало как-то не по себе, после того, как мы треть его прошли: еще мили две впереди, да одна вниз, вольный океанский ветер и облако, усевшееся прямо посреди моста. Не знаю, сжалилась ли надо мной подруга, или сама ощущала похожие переживания, но она сразу же согласилась повернуть назад. На моем балконе было только немного ниже.

В антракте я разыскала Анечку и спросила где она устроилась. Оказалось, что она свои бесплатные билеты раздала и сама стоит в проходе партера. Я ужаснулась: «Три с половиной часа и еще час лекции!?» Она сказала, что опера – это не только ее профессия, это вся ее жизнь и, что она готова стоять на ней всегда, не ощущая никакого дискомфорта. Она оставалась на все три спектакля после своих лекций,. Ее лицо действительно сияло от удовольствия. Компанию ей составляла пожилая американская пара: неразговорчивый муж со злым лицом и его улыбчивая жена в тренировочных штанишках, которая торопилась выразить Анне свой восторг, т.к. антракт слишком короткий, а после звонка еще и станцевала кое-что, пока свет не выключили.

Я решила попытаться найти свободное место, я даже видела одно справа, но бдительная китайская кельнерша (ашерша) с неистовым лицом кинулась мне наперерез, требуя предъявить билет. Мой билет ее не устроил, широко расставив ноги, она оградила от меня проход в зал, ей на помощь прибежал другой китайский ашер, установил легкий венский стул ровно посреди прохода и прошуршал штаниной своего служебного костюма, закидывая ногу на ногу, тем поставив точку на конфликте. Однако, как бы исполнительны китайцы не были, наибольшее служебное рвение, все же, присуще не им, а филиппинцам. Эти и танк не пропустили бы.

Простояв половину второго действия, я поняла, что скоро мне придется уйти. Вдруг от барьера, огораживающего спины зрителей последнего ряда, оторвался пожилой джентльмен и направился в нашу сторону. После коротких реверансов, драгоценное место было отдано мне и я, повиснув на барьере всем телом, выстояла второе действие. Рядом, переминаясь с ноги на ногу, покачивая в такт головами, или помахивая руками, стояли почтенные граждане, объединяло которых только одно: любовь к этому редкому искусству. Да, кстати, на сцене все это время пели и, надо сказать, прекрасными голосами. Но в конце второго отделения неожиданно появился стол, свет вокруг стола был притушен, на нем вдруг появились марионетки и позади специальные люди, которые дергали их за веревочки. Они изобразили один из дуэтов Германа и Лизы, в то время, как настоящие Герман и Лиза пели за них в тени.

В антракте Анечка мягко уговаривала меня остаться, потому, что самые интересные трюки, из-за которых «патроны» оперы (те, которые платят за билеты по 170 долларов), написали им, что разочарованы, еще впереди. Неожиданно добрый, некитайский ашер предложил нам сесть на свободные места. Ах, наконец-то я смогла снять свой очень красивый, но загадочной конструкции, итальянский туфель! Когда его одеваешь, он в самый раз. Через полчаса он ужасно жмет, а на обратном пути норовит соскользнуть, производя в это время скрежещущий звук по асфальту. Действие на сцене начинало меня живо волновать – и не только из-за туфля. Как сказала Анечка, декорации меня должны будут заинтересовать как художника. Занавес поднялся и мы увидели, что Герман в кровати, которая привинчена к задней стене, чтобы у нас создавалось впечатление, что мы на него смотрим сверху. Получалось, что он висит под потолком в большом кармане между одеялом и кроватью и читает Лизино письмо. Прочитав, он его бросает и все, конечно, интересуются что с ним будет – оно должно полететь вниз, т.е. в сторону ног Германа. Но письмо оказалось магнитной пластинкой и прилепилось к стене рядом с кроватью с характерным звуком. Послышались приглушенные смешки. Дальше делалось все смешнее: одеяло на Германе неприлично вздыбилось, я стала смеяться громко, отчасти из-за недостатка воспитания, отчасти же для того, чтобы своим примером дать возможность слишком воспитанной публике не стесняться своих естественных эмоций. Мне, кажется, это удалось – один мужик сзади потом посмеивался непрерывно весь оставшийся спектакль.

Тут из под одеяла вылезает огромный скелет, изображающий уже умершую, в предыдущем действии, старуху. Про старуху я хочу сказать отдельно. Она пела, что была хороша в молодости и ею любовались и заслушивались разные именитые французские господа и даже маркиза Де Помпадур, а теперь она старая и никому не нужная. Тут вваливаются сорок служанок с перекинутыми через руку полотенцами и притаскивают на сцену ванну ее мыть. Старуха снимает с себя приличный тюрбан и под ним оказывается отвратительная плешивая голова. И тут я поняла, что думают эти сорок молодых служанок (я имею ввиду, и на сцене и в жизни), они думают: «Ах ты мерзкая гадина, когда же ты сдохнешь, наконец!» А в чем она виновата? В том, что дожила до старости в обществе, где самоубийство считается грехом? И еще подумала, что это то, что со всеми нами, сидящими тут в зале, случиться, а мы, как дураки, смеемся.

Но дальше все хохотали уже в волю, потому что скелет этот пропел Герману какие же именно эти три карты и потянул его целоваться со своей челюстью взасос. Только один господин после этого встал и гневно вышел. Наверное, патрон.

В следующем действии опять появился большой круглый стол и много разных людей пели, что они играют в карты. Явился Герман в полосатой пижаме, тем выражая полное умственное помешательство и спел свою трагическую арию, но тут, откуда не возьмись, появляется трансвестит в золотых туфлях и исполняет такой неприличный танец, что я впервые ощутила смещение реальностей – я только что видела его на ежегодном параде Геев, где он танцевал с голым задом на открытом грузовике, украшенном тысячью розовых шаров, и гораздо приличнее! У меня даже дыхание перехватило! Какая сила искусства!

Танец был долгий. Князь его и любил, и ненавидел, и гнал от себя, и издевался над ним. А тот только чуть обижался, но сразу же наступал хамовато, предельно целенаправленно выбрасывая свои мосластые ноги в наиболее уязвимые места и бесстыже выпячивая зад. Тут я почувствовала усталость после всех этих четырех с половиной часов переживаний и очень обрадовалась, когда Герман застрелился, но он еще долго после этого пел и так просто лежал под музыку на столе среди карт, когда спектакль, наконец, кончился.

Счастливой и уставшей Анечке еще придется добираться на электричке до Беркли, и там до своей квартиры, где она живет с черной кошкой Кошей и пишет докторскую диссертацию обо всем этом оперном искусстве. А я пошла домой, стараясь удержать на ноге итальянский туфель, по пустынным улицам пешком, я тут живу в нескольких кварталах.

ПИКОВАЯ ДАМА

« HOME