Этим мерзким февральским утром - дождливая зима в этом году началась полгода назад - с моросящим сиреневым облаком, усевшимся не над городом, а прямо посредине, на асфальт, нехотя начиналась обычная жизнь в доходном доме номер 111 по улице Оллдрек.

В комнате было полутемно, сквозь прорехи торшерa с малиновым абажуром сочились лучики тусклого света, на которые так приятно было смотреть вечерами, слушая несравненного Элвиса, короля, кумира. Квартира у Кристофера не была идеально чистой, да что там, можно сказать совсем запущенная, и ковровое покрытие, когда-то новенькое и пушистое, теперь очень походило на дохлого койота, но он любил ее и совсем этого не замечал. Сколько чудесных вещей здесь было! И зеркало в раме в виде солнца; и скамейка из толстых, неотесанных бревен, как на Диком Юге, которая могла бы стоять перед лужайкой с гигантскими кактусами; и ящик со старыми граммпластинками при немного ломаном патефоне (но какая труба!), пианино Гутенморгер, банджо, которое ему еще в Борингвилле Смиты подарили, кресло, хоть и драное, продавленное до дна, но такое любимое, с гнутыми ножками в виде львиных лап. Но главным сокровищем было его собрание Элвисов! Элвисы были в виде портретов и статуэток, на банке для печенья, Элвис-открывашка бутылок, Элвис-нож для разрезания бумаги, Элвис-настольная лампа. Коллекция из 33-х маек с изображением Короля была аккуратно (насколько Кристофер мог) упакована и запечатана в пластиковые пакеты, а затем развешана вдоль длинного коридора от туалета до кухни. Была и еще одна драгоценная коллекция из 327 элвисов-магнитов, которые украшали дверцу холодильника. Ах, любил он свою квартирку, прошло уже тридцать лет, когда он впервые вошел в нее с менеджером этого дома, с тех пор их было здесь еще шестеро, включая Сискинда.

Кристофер проснулся около десяти, как всегда не стал слезать с кровати, помолился, попросил Господа Нашего послать ему хорошего дня и стал ждать прихода Дерека, который должен был принести ему кое-что из Филвелла. Шампунь кончился, да Хардатакер – теперь он принимает его регулярно - после того, как попал в Дженерал, упаси боже еще когда-нибудь.

Хозяйственные мысли очень быстро сменились его обычным занятием: Кристофер любил мечтать. В детстве, да что в детстве, почти всю его жизнь у него было от этого много неприятностей. Мама, (его любимая, нежная, самая лучшая на свете мамочка), а жили они в Борингвилле, штат Висконсин, очень переживала и, временами, даже плакала, вытирая лицо пышной оборкой ситцевого платья, когда ее вызывали в школу и говорили, что мальчик не совсем нормальный: вдруг запоет посреди урока, или неожиданно встанет и уйдет из класса. Да она сама знала, что он задумывается не по годам, лежит часами на диване и говорит сам с собой и поет, но когда она звала его, он всегда охотно откликался и помогал ей, если она просила. Только он скоро забывал зачем шел, или выходило плохо то, за что он брался, но она все думала, что вырастет, что он просто маленький еще.

Когда же обнаружилось что он гей, а он долго не хотел в это верить, то сначала он решил покончить жизнь самоубийством, а потом раздумал, потому что Бог не мог допустить чтобы не было выхода, только его нужно искать, трудиться, и в том будет заключаться его испытание. Большие неприятности начались в старших классах, когда ребята стали передразнивать его манеру ходить, говорить, жестикулировать. И скоро весь их маленький Борингвилл поглядывал на него искоса и насмешливо.

Отца он плохо помнил, все воспоминания начинались с тех трех солнечных фотографий на комоде: он с мамой в открытом авто с надписью «Только что поженились», он с коляской, из которой в это время выпадает 2-х летний Кристофер, и он с друзьями после бейсбола, все измазанные, неизвестно откуда взявшимся, кремовым тортом. Потом он не вернулся с войны, а пришли военные, передали маме какой-то сверток, она плакала, болела, а потом как-то жизнь наладилась, но все уже было по-другому, трудно было объяснить что изменилось, но та солнечность, праздничность из дома ушла.
Кристофер часто думал, что на самом деле вышла ошибка, и мечтал о том, что отец вдруг вернется. Было несколько сюжетов его приключений, например, он долго находился в одном из европейских госпиталей и, без обеих рук, не мог написать письма; или он встретил прекрасную француженку, влюбился, у них родился ребенок и он сначала решил остаться, а потом передумал, пожалел о нем с мамой и решил вернуться; или он попал в плен к русским и долго пропадал в ледяной Сибири, медведем была отгрызена правая рука, но потом его выменяли на русского шпиона.

Мечты его претерпевали разные изменения со временем, расцвечивались новыми подробностями, в зависимости от услышанных историй по радио, или прочитанных комиксов, прибавлялись новые персонажи, изменялись места действий, но конец оставался одним: вдруг на пороге их дома появлялся красивый, загорелый, с белозубой улыбкой военный с пулеметом, автоматом, пистолетом, букетом, и множеством разноцветных коробок с подарками. Все сразу же делались их друзьями, соседи вереницей проходили мимо их крыльца, неся свертки с испеченными, по случаю, пирогами, Энди Хуллиген давал покататься на своем велосипеде, а мистер Драйфейс ставил «А» по математике.

Годы шли, мама старела, его служба в магазине музыкальных товаров ему не слишком нравилась. Когда мама умерла, Кристофер положил пару рубашек и немного белья в старый чемодан, то, что выглядело еще сносно, три фотографии отца в рамках и уехал в Сан Франциско, благо, в комоде, в маминой спальне, нашлось около тысячи долларов, а если быть точным, то 989 долларов и 11 центов, аккуратно уложенных в жестяную коробку из под конфет.

В Сан Франциско трудно было устроиться, но в конце-концов его взяли осветителем и помошником сцены в маленький, бедный, затхлый театрик Айдагей, куда набивалось много народу, а потом все шли в разрешенные тогда бани и начиналось такое, что Кристофер убежал, едва попав туда в первый раз. Ему казалось, что Бог должен был сейчас же обрушить какую-нибудь особенно страшную кару на этих людей, на эту баню, на этот город и, может быть, даже на весь мир! Но время шло, ничего особенно страшного не происходило, за исключвнием нескольких небольших землетрясений, и это было так непонятно, что Кристофер отправился к пастору и попытался найти ответ, но тот так странно ему подмигнул, когда зашла речь о банях, что Кристофер ушел окончательно подавленный.

Однажды, правда, в театре начался пожар, загорелся занавес, когда руководитель его, Мартин Коэн, ругался с актером, который выходил к публике в последнее время так сильно перебрав кокаину, что запутывал все происходящее на сцене до полного светопреставления, даже зрители, сами не в лучшем виде, слишком часто кричали бу-у! и поговаривали, что театр сделался совсем дрянной. Многие слишком рано стали уходить в бани, тем лишая заработка на спиртных напитках и так далее.

Занавес сгорел, и клочья его и сажа разлетелись по сцене, люди разбежались, крича не своими голосами и пиная друг-друга ногами, но театр остался цел. Как это вышло - осталось загадкой, но у Коэна прихватило сердце и его отвезли в больницу. Вот тогда-то Кристофер серьезно задумался о том, что ему необходимо стать богатым. Театр вскоре стал работать снова с другим занавесом, не новым, конечно, но и не хуже старого, на место Коэна пришел его наглый сынок Бенни и все пошло более или менее по прежнему, но теперь мечта Кристофера уже больше не покидала его, тем более, что Бенни невзлюбил его сразу, да и всех, кто был старше пятидесяти. Он считал, что от стариков никакого толку и что нужно обновлять театр, приглашая молодых, красивых, мускулистых, или уж хорошеньких и свеженьких, а эти старые фаготы никогда не дадут ему подняться и построить новое кабаре, какое никому еще не снилось, где будут шикарные бархатные кресла, хрустальные бокалы, а в комнатах на втором этаже такие мальчики, что из Голливуда потекут Потомаком и Миссисипей все эти Кадиллаки и Роллс-ройсы, с божествами в очках в толстой черепаховой оправе и с сигарами в зубах.

Кристофер почувствовал себя очень уязвимым, ну, скажем, гораздо более уязвимым, чем всегда, плохо представлял себе куда он пойдет, если его выгонят, и чем станет добывать себе на жизнь. По понедельникам, в свой единственный выходной, он забирался в свое любимое кресло с мыслью придумать, наконец, как сделаться богатым. Все остальные дни он чувствовал себя таким усталым, что даже мечтал об обычных вещах только в постели: он возвращался из театра около трех утра, спал до десяти, читал комиксы, выходил в кафе Голубая Лампа - там дешевле и порция больше - можно было половину съесть, а остальное взять «для собачки» и поесть еще раз перед работой. Кто-то ему посоветовал готовить самому, будто бы получается в пять раз дешевле, но он это совсем не умел, даже кофе никогда себе не заваривал. Единственной новой вещью в его квартире был чайник со свистком в виде петушиной головы, подаренный на какой-то юбилей в театре. Он ни разу не согрел себе в нем чаю.

Всю неделю он ждал теперь своего выходного. Казалось, стоит ему усесться в свое любимое кресло, как ему сейчас же придет в голову хорошая идея как стать богатым, даже, казалось, она была совсем рядом, следовало только усесться поудобнее и как следует подумать. Только ему мешала его мечтательность. Да, он садился в свое кресло, но тут же, по привычке, в его голове начинали говорить, двигаться, плакать, целоваться, ссориться его друзья и деловые мысли уплывали.

Ну, то есть, не совсем в обычном смысле друзья. Однажды к нему подсел один человек в Голубой Лампе и стал есть точно такой же завтрак, как и Кристофер: две сосиски, жареную картошку, омлет с сыром и оладьи с кленовым сиропом «Миссис К. Райс». Они разговорились. Вернее, Гас Мерривезер заговорил первым.

- Долбанная погодка сегодня совсем задолбала, - проворчал он не замечая, что сироп, которым он поливал оладьи, льется через край и прямо на его штанину.
- Извините меня, сэр, - не выдержал Кристофер, - но...
- Да чего там, обращайся, сынок, - сказал Гас, хотя по виду он был несколько моложе Кристофера.
- Дело в том, что вы льете себе сироп на штанину!
- Я лью себе что? Я это делаю себе куда?!, - прошипел Гас свирепо.
- Сироп, сэр, - тихо сказал Кристофер и опустил глаза.

Так, или иначе, когда после страшной ругани и отмывания штанов официанткой, Гас успокоился и принялся доедать омлет, он посмотрел на Криса миролюбивее и спросил в каком роде войск тот служил во Вьетнаме. Когда же он узнал, что тот не служил в некотором роде по состоянию здоровья, Гас встал, схватил свою тарелку и пересел за стол к Хромому Стивену, так двинув ногой стул, что все вздрогнули. Тарелка с грохотом опустилась на стол, сосиска подскочила и была забрызгана сиропом, но Гас извинился и сказал, что терпеть не может этих долбаных дезертиров, что убивал бы их прямо не сходя с места. Стив радостно кивнул, в надежде на кружку пива. Сам-то он во Вьетнаме тоже не был, ногу повредил, попав пьяным под каток, но когда выезжал попрошайничать, на взятой в долг инвалидной коляске, одевал старую гимнастерку и писал на картонке: « Зачем врать!? Ветерану-калеке не хватает на пиво».

Кристофер переживал этот инцидент долго, но со временем в его мечтах Гас делался доброжелательнее, разговоры их становились все теплее и душевнее, пока, в конце-концов, они не подружились так, что Крис мысленно называл его « милым братом», в особенности часто поверял ему свои неприятности с людьми, которые его не любили и Гас всегда до крайности гневно высказывался в его защиту. Иногда он даже грозил убить гада, но Крис отказывался от такой услуги: Христос прощал своим обидчикам.

Когда в тот раз ему сделалось плохо в лифте, когда лифт был вызван с первого этажа и дверь его наконец открылась, на пороге показался такой прекрасный юноша, что Кристофер подумал, что именно сейчас упасть, засучить ногами и захрипеть было бы самой трагической несправедливостью изо всех, что случились с ним в жизни. Он тихо сполз по стене на пол и, улыбнувшись, сказал: «Простите меня, Бога ради, мне что-то нехорошо». Девушка, что была с нашим новым жильцом Дэвидом Клушински, попросила позвонить его в «скорую», склонившись над Кристофером совсем как мама (мамочка, милая, родная, может скоро свидимся). Дэвид растерянно вынул телефон из кармана и набрал 911: «Тут какой-то мужик валяется в лифте, 111 Оллдрек. Да. Сан Франциско. Может пьяный, может больной. Да откуда же мне знать что с ним?! Нет не могу, мне нужно ехать... Что ты делаешь?!, - закричал Дэвид брезгливо, машинально захлопывая крышку телефона, - здесь же мокро, мужик вонючий, гадость какая!

Она не стала отвечать, все это время пыталась устроить Криса в более удобной позе, подкладывая свой стеганный рюкзачок ему под голову и безуспешно пытаясь вытащить подвернутую ногу из под его большого, грузного тела. Лифт был слишком узок и попытка за попыткой проваливались.
Убедившись, что она остается, Дэвид молча побежал по лестнице к себе, прыгая через ступеньку.

В больнице, уже после операции, когда его, наконец, оставили в покое после капельниц, прогулок по коридору с кислородным чемоданчиком в руках и дыхательных упражнений с пластмассовой трубкой, Кристофер с наслаждением закрыл глаза и размечтался. Не то чтобы Крису все это так не нравилось, за ним с детства никто так не ухаживал, просто ему очень хотелось остаться одному и в конце концов осторожно, чтобы не спугнуть хрупкую память о прекрасном юноше, представить его так, как если бы он не убежал тогда. Крис просто таял от мысли, что Дэвид спас ему жизнь. Дальше могло бы быть все по-другому, если бы он так не спешил. В мечтах Кристофера - это Дэвид клал свой рюкзак ему под голову, он даже и теперь чувствовал своей небритой щекой дивное прикосновение его руки. И потом он звонил еще и еще в «скорую», торопил их, ругался, что так долго не едут.
Слабый, он часто засыпал и просыпался, лежа уже несколько дней почти без движения на больничной койке и мечтал, что когда он снова откроет глаза, на пороге его палаты появится он (ведь не может же один человек забыть другого, если спас ему жизнь). Крис сейчас же простит ему мятый букет и неуклюжесть вопросов о самочувствии, ведь даже при мысли о том, что уже между ними произошло, горло сжималось от счастливых рыданий. Он был так благодарен, так благодарен за все!

После госпиталя начнется новая жизнь, Дэвид заглянет к нему в гости. Кристофер покажет ему свою коллекцию, угостит его... Он не знал, что едят и пьют такие юноши, но можно будет купить кока-колы, шоколадных печений, а может быть даже бутылочку пива и чипсов. Решено! Он не поскупится и купит это все и будет ждать. Дэвид будет приходить к нему каждый понедельник, они будут беседовать, слушать музыку, юноша - в его любимом кресле, а сам Крис...и тут Крис впервые понял, что до сих пор к нему никто никогда не приходил.

Дальше шли мечты о приобретении второго кресла, о починке патефона, да и куда он поставит оживать цветы! Приятные, приятные хлопоты предстояли Крису по возвращении домой.
Тут он неожиданно вспомнил, что ведь он все это время не был на работе и никто не сообщил, что с ним случилось! Он позвал сестру, она принесла телефон. «Бенни, Бенни, - кричал он в трубку – там в театре всегда такой страшный шум! – это я, Крис, осветитель! Я звоню из больницы!»
«Вы уволены, - услышал он сухой ответ и щелчок разъединения.»
« Если вы хотите позвонить, положите трубку и наберите номер снова. Если вы хотите позвонить, положите трубку и наберите номер снова...»

Его хотели выставить из больницы на четвертый день, но он едва ходил, и врач решил оставить еще на день. Он даже не узнал свою квартиру. Может она и не казалась чужой, но отчужденной, ведь ее тоже вот так неожиданно бросили. Фикус, который он нашел на свалке, и так еле живой, не подавал признаков жизни. Птичья кормушка за окном опустела. Кристофер забрался в свою кровать и пролежал до следующего утра. Но утром вдруг зазвонил телефон! Миссис Джонс из социального заведения хотела узнать как он поживает и есть ли у него еда. Что ж, это было очень мило со стороны миссис Джонс. Он поблагодарил и отказался, но она настояла на завтрашней встрече.

Она совсем недавно начала работать в этой системе и, хотя сама была из очень бедной негритянской семьи, все-таки вид этой квартиры ее удручил. С позволения Кристофера, она осмотрела ее, заглянула в холодильник: ничего, кроме куска засохшей пиццы, жалобно задравшей вверх свои треугольные ножки. Она похвалила вкус хозяина и некоторые вещи (так было указано в учебном пособии), поговорила о погоде, спросила, имеются ли родственники. Кристофер отвечал с ласковой улыбкой. После всего, миссис Джонс сказала, что с завтрашнего дня к нему станут привозить горячую еду на дом.
Крис испугался – у него никаких денег не хватит оплатить такую услугу, но оказалось, что это бесплатно, от благотворительной организации «Еда На Колесах». Кроме того, миссис Джонс считала, что ему необходим помошник по дому, тут уж Крис испугался не на шутку: в чем ему помогать?! Ему и так нормально, все, абсолютно, есть, он ни в чем не нуждается...кроме работы. Джонс и тут его заверила, что поможет, но сначала ему нужно выздороветь. А помошника она ему пришлет, если этот не понравится, пришлет кого-нибудь другого. Когда она ушла, Крис заплакал.

В следующий раз у них разговор получился гораздо более ловкий и приятный, ведь никаких непонятных вещей уже не оставалось: еду привозили в 10 утра, Крис только набирал девятку на своем телефоне и входная дверь открывалась. Он и об этой возможности узнал только неделю назад, раньше-то к нему даже почтальон не звонил. Но самое главное – это, конечно, Дерек, которого послала миссис Джонс. Дерек был настоящим подарком судьбы. Он тоже потерял работу пару лет назад, как ему сказали, из-за медлительности и рассеянности, и нашел эту - совершенно случайно. Получив пылесос в Армии Спасения, он сейчас же пропылесосил все квартиру, но потом признался, что терпеть не может звука пылесосов. (Кристофер сам испытывал к пылесосам непонятную ненависть.) Потом он выбросил мусор и сходил в Филвелл за лекарствами. Но самое главное, он никуда не торопился и с удовольствием подолгу сидел в Крисовом кресле. Когда Дерек сидел вот так у окна и смотрел на воробьев, хлопочущих у кормушки, он слегка кивал головой, словно одобрял их хороший аппетит и всегда, первым делом подсыпал в нее корм. Готовить, стирать, или что-нибудь в этом роде, он не умел, но Крису и не надо было. Он был счастлив вполне. Он так и сказал миссис Джонс.

Поговорили о его дальнейшей судьбе, она сказала, что ему еще рано беспокоиться о работе. Он похвалил ее мелодичный голос, она ответила, что с детства поет. Открыв крышку Гутенморгера, она тронула клавиши - пианино было совсем расстроенное, но она сказала, что это хороший инструмент, что его можно наладить. Крис, кстати, тоже играл немножко, их соседка в Борингвилле, Соня Энгельбауэр, его научила. Она пришла с этим предложением, когда узнала, что он остался без отца. А уроки банджо были в школьной самодеятельности. Миссис Джонс взяла несколько аккордов и сказала, что социальным работникам это не положено, но Кристофер ее упросил.

Джонс пела этот старый блюз, где речь идет о простой черной женщине, которую бьет муж, а она любит его все равно. Крис слышал его много раз на пластинках, но в исполнении миссис Джонс, здесь, в его комнате – это было другое. Голос у нее был самый настоящий, блюзовый, южный, шероховатый и бархатный одновременно. В нем вся Африка, потерянный рай, и горькое настоящее в этой чужой, холодной, трудной стране.
Крис потерял дар речи, горло его сжималось, он только смог прошептать: «Пожалуйста, еще хоть один»
И она, уже сама в блюзовом настроении, спела «Беспокойную головушку»: «Уеду на большую реку, куплю себе кресло-качалку. Я не буду грустить всегда, потому что однажды кто-то появится на моем крыльце», а потом схватила сумочку и убежала, обещав придти на сей раз только через месяц.

Но это было только началом счастливой жизни. Вскоре после этого ему позвонил мистер Смарткопф, адвокат, и сказал, что дом их в Борингвилле наконец купили! Боже, боже, столько лет никто не хотел покупать дома в их городе! Работы там не было, развлечений – никаких, ехать до любого сносного места – далеко. И вот кто-то все-таки... Кто же эти люди? За сколько же его купили?
- Если ты помнишь, милый друг, с северной стороны к нему прилегал участок моего деверя по внучатой линии, - сказал адвокат, - так вот он его и купил, ну и пару участков к югу тоже, собирается всю эту рухлядь снести и построить новый супермаркет для вашего, забытого Богом, местечка.
- Наш дом - снести?!
- Да. Чудесная идея, не так ли? Так отвечаю тебе на второй вопрос: в завещании твоей матери написано, что если дом когда-нибудь будет продан, половину его стоимости она желает передать в пользу города, в честь памяти своего мужа, с непременным условием установки мемориальной доски с его именем на здании той организации, которая сможет на эти деньги принести пользу городу. Поздравляю тебя, дорогой мой мальчик, деньги пойдут на паркинг для супермаркета, а доска, за счет компании, будет установлена на нем самом, с именем твоего отца... Что-то я не слышу никаких поздравлений. Если ты в чем-то сомневаешься, я пришлю тебе утверждение этого проекта муниципалитетом.
- Да. Извините сэр, мистер Смарткопф, поздравляю. Спасибо большое. И все-таки...
- Ну, конечно, после всех расходов на оформление продажи и покупки, на стоимость услуг адвоката...
- Но ведь это вы были адвокатом моей мамы? - тихо спросил Кристофер. - Да, молодой человек, я, и должен тебе заметить, справился со своей работой на всю указанную сумму. Копии сделки и квитанции на все расходы я вышлю. Бесплатно. В память о твоей щедрой матушке. И после всех вычетов твоя часть будет составлять... Или тебе известны еще какие-нибудь родственники, возможно претендующие на часть ее имущества?
- Не знаю, мистер Смарткопф, мне кажется, что нет никого. Во всяком случае никто никогда не давал о себе знать.
- Ну хорошо. Я пошлю тебе копию специальной анкеты, которую ты подпишешь, что предупрежден о возможных претензиях. Ну, вот и все. Мои поздравления тебе, наследник! Прощай!
- Но...
- Да, конечно, причитается тебе, дорогой Кристофер, семь тысяч двести сорок долларов ровно. Очень-очень за тебя рад. Прощай, мой друг.
Боже мой! Семь тысяч двести сорок долларов! Такой гигантской суммой Кристофер и не мечтал обладать в своей жизни! Ну, то есть, он мечтал стать богатым, но как-то никогда не думал, сколько ему нужно денег, чтобы таковым себя считать. Он сейчас же позвонил Дереку и миссис Джонс и попросил их придти к нему завтра в связи очень важными обстоятельствами. Миссис Джонс никак не могла придти завтра, но переспрашивала Криса несколько раз, не сделалось ли ему хуже? Он отвечал загадочно, что не только не сделалось хуже, а намного-намного лучше и что, более того, он надеется, что в самом недалеком будущем и ей и доброму Дереку тоже станет гораздо лучше во всех отношениях. Договорились на четверг, через два дня, как раз, когда Дерек обычно приходит, и Кристофер стал ждать.

Он ходил по своей комнате из угла в угол, бормотал, размахивал руками, что-то считал, смеялся и даже кланялся. Со стороны можно было подумать, что он с ума сошел, но все это было совсем не так! Все было очень просто! Он придумал как стать богатым! Да! Эта идея, которая столько лет водила его за нос, дразнила, мучила - была здесь, у него в руках! Он поймал ее! Да что там - она сама пришла, милая, дружелюбная, любезная и просто сказала: Кристофер, смотри, вот Миссис Джонс со своим редкостным, бархатным голосом, все еще молодая и интересная особа, а вот твои деньги, на которые ты купишь компьютер, телефон, факс машину. Наймешь студента, который научит тебя всем этим пользоваться. Ты станешь менеджером миссис Джонс, ты будешь много трудиться и в конце-концов она прославится и вы все сделаетесь богатыми: и она, и ты, и Дерек. Потому, что вы все это заслужили – своей добротой, трудолюбием, послушанием и верой!
- Да, Кристофер, - сказала она, - не забудь купить золотистое платье для миссис Джонс, золотистое очень пойдет к ее шоколадной коже. - Платье? Зачем?
- Как же, Крис, милый, а на прослушивание она в чем будет ходить? Там, знаешь, на все смотрят!
- Ах да! Конечно, какой я осел!, - и Кристофер хлопнул себя по лбу и засмеялся.
- Да не забудь купить себе и Дереку пару строгих костюмов, но имей ввиду, настоящих, дорогих. Я твои замашки знаю, слышишь – это очень важно, ведь ты будущий менеджер!
Кристофер стоял у окна, качаясь с пяток на носки и обратно, говорил за всех действующих лиц вслух, улыбался мечтательно, складывал пальцы замком, выгибал ладони. Ах, как это будет все хорошо! Как это будет все правильно! Спасибо тебе, Господи! Я знал, что это произойдет! Наконец-то, наконец-то...
Напротив, возле прачечной стояла парочка с собачкой, ожидая когда же их белье постирается. На майке молодого человека была надпись: «shit happens». Рядом на асфальте лежали Гас и Стивен, оба совершенно пьяные и орали: «Долой Буша! Все правительство в отставку!» Проститутка Аня прохаживалась на углу в новом прозрачном платье, обращаясь к пожилым джентльменам со словами «Не хочешь ли развлечься, мой хороший? Я делаю это высоко-профессионально». Гадалка Мария из Бразилии помахала ему из окна напротив, наверное, приняла за кого-то другого. Дэвид стремительно пролетел мимо на своем новеньком Харлее. Группа туристов из города Парижа, Франция, вышли из отеля, сонно потягиваясь.

Ах, как хорошо! Как все это славно!, - думал Кристофер, предвкушая впечатление, которое он произведет на своих друзей. Успокоиться, лечь – не было никакой возможности, и он впервые после болезни решился отправиться в Голубую лампу.

« HOME