Все, что было до того, как Глен с мамой и бабушкой улетели из Манилы навсегда, он вспоминать не любил: про взрыв и пожар на ферме, про то, как папу увезли на мятом грузовике армейского образца, как мама оглохла, хотя как раз в то время бабушка сделалась необычно веселая, но этим обстоятельством все, кроме Глена, были очень огорчены. Зато, когда они приземлились в аэропорту Сан Франциско, все стало просто замечательно. Их поселили в студии на улице Олдрек и он пошел в американскую школу, и мама вскоре стала покупать себе много книг, а бабушка с утра уходила болтаться по магазинам и очень часто приносила домой удивительные вещи, в том числе и для Глена. Когда бабушка и мама узнали, что Глен влюбился в Дина Гламурену, канадского певца, они не придали этому никакого значения даже когда увидели, что он целует его фотографию на ночь: в семье было принято считать единственно важным, что самолет с ними на борту все-таки вылетел из Манилы, а все остальное – ерунда

Получалось, что у каждого в семье была своя страсть: Белинда обожала разную живность и цветы, бабушка Одорасьон - скупать, все, что под руку попадется, ну а Глен понял, что раз он влюбился в Гламурену, стало быть он гей, и он стал читать о геях книги, смотреть фильмы и старался одеждой и манерами на них походить.

Квартирка их была очень уютной: в единственной комнате жили мама и бабушка, двенадцать попугаев, три кошки, семь кроликов, обезьянка, рыбки в аквариуме и в небольшом фонтанчике, две пальмы, три олеандры, крокоденвилия, а так же множество иносенсий, поэтому Глену пришлось занять кладовку. Когда он узнал американское выражение Out of closet (выйти из кладовки), что означало объявить всем, что ты гей, его это очень позабавило – он ведь ни от кого этого не скрывал, а жил он в кладовке просто из-за того, что места было маловато и был счастлив. Кладовка была приблизительно полтора на два метра, освещена голой лампочкой под самым потолком и в ней было крошечное оконце с ладонь величиной, глядящее на мусорный бачок на черной лестнице. Ни света, ни свежего воздуха оно не прибавляло, но зато было ощущение незамкнутости пространства. В ней же была дверь в совмещенный санузел, и бабушка с мамой перешагивали через Глена когда им туда нужно было – это обстоятельство Глен считал единственным неудобством, с которым, правда, легко мирился.

Фернандесы жили дружно, может быть тому способствовало то, что Одорасьон почти не бывала дома, а явившись, засыпала в плюшевом кресле с открытым ртом сразу после раздачи трофеев, Белинда же была глухая: пока найдешь ее дощечку, в голове уже оставалась только суть того, что нужно было сообщить. Почти каждый день в доме был праздник: либо приходила посылка для Белинды с книгами, либо Одорасьон приносила трофей из своих походов по магазинам подержанных вещей, либо Глен дорисовывал новую картину, но из-за этого их квартиру постоянно распирало во все стороны: полки, шкафы и комоды ставились один на другой, они проникли на кухню и в прихожую, многие вещи висели на крюках, ввинченных в потолок, траурные костюмы и платья с домоткаными кружевами цеплялись за люстры и оконные наличники. Кошек определили в ящик журнального стола, обезьянке устроили жилье в вытяжной трубе, кроликов сначала поселили в ванной, но потом, когда возникла необходимость поставить туда еще один книжный шкаф, от этого пришлось отказаться и тогда у Глена появилась удачная мысль сделать в полу небольшой люк и кролики теперь отлично поживали между полом и потолком квартиры снизу, тем более, что они стали бесконтрольно плодиться, и уже никто не знал сколько их. Небольшая прогулочная площадка с цветами в горшках для попугаев и кошек была устроена на одном из подоконников по ту сторону окна, там же кормились голуби с крыши, другой подоконник был занят книгами в пленочных пакетах, не поместившихся в ванной. Когда Белинда решила посягнуть на пространство в гленовой кладовке, у них случилась первая размолвка: Глен возражал, что тогда ему негде будет рисовать и спать, но за него заступилась бабушка, в тайне считавшая, что пространство должно принадлежать ее трофеям, но после короткой перепалки, все оставили его в покое.

Ходить в кладовке можно было только согнувшись пополам, потому что большую ее часть, от середины до потолка, занимали навесные полки, где прижавшись друг к другу, стояли гленовы чудесные картины: это были празднично яркие нагромождения кубов, шаров и пирамид и разного рода блистательно написанных механизмов неизвестного назначения, среди которых вдруг можно было обнаружить человеческий глаз или кошачий хвост. Зато названия были вполне понятными: «Кошка Полночь съела Попку», или «Мама оглохла», или «Взрыв на ферме в лунную ночь». В кладовке было очень мало света, но Глен так хотел стать настоящим художником, что ему ничто не могло помешать писать, казалось, ослепни он (а он, после того, как Белинда оглохла, представлял себя то глухим, то слепым), все равно бы смог рисовать свои фантастические полотна.

Каждое утро, кроме воскресных, которые Фернандесы посвящали церкви и богоугодным делам, после того, как животные были накормлены, а растения политы, почта проверена и книга прочитана, Белинда садилась писать своему сыну письмо. Она устраивалась на маленькой колченогой табуретке у окна и, прислонившись боком к подоконнику, писала, что чувствует себя с вечера неважно, что кура опять попалась жесткая, что сегодняшняя книга была забавной, что Одорасьон получила новое лекарство, за которое пришлось доплачивать пять долларов, что она сама лично видела, как кошка Флор помочилась прямо в унитаз. Начинала она письмо всегда так: «Дорогой Глен, душа моя», а в конце каждого письма прибавляла, что любит и благословляет его, после чего следовало неуклюжее, как растекшаяся оладья, символическое сердце. Глен любил свою маму, но бабушку больше. Он сам не знал почему.

Так бы и жили себе припеваючи Фернандесы, пока один мальчик из их класса, которого Глен пригласил однажды показать картины, не пожаловался учителю, что Глен живет в кладовке, после чего явился специальный инспектор, который осмотрел квартиру, расспросил Глена как ему живется (тот с удовольствием рассказал как счастливо ему живется в кладовке), а потом они получили по почте постановление, что квартира перенаселена, ребенок проживает в нечеловеческих условиях и что в течении ближайших двух месяцев они должны переселиться в большую квартиру, прислав инспектору новый адрес. Сначала Фернандесы немного погоревали, потом позвонили в общество американо-филиппинской дружбы, потом адвокату, потом социальной работнице, приставленной к Белинде, потому что она глухая, но в конце концов стало ясно, что никакой управы на здешние законы не найти и решили переехать в двухкомнатную квартиру в том же доме, чтобы от них отвязались. Не смотря на то, что пенсию всем Фернандесам прибавили из-за того, что у них увеличились расходы на квартиру, Белинда заявила на семейном совете, что теперь нужно вести себя осмотрительно и зря денег на ветер не бросать, потому что с такими законами еще неизвестно что может случиться. Семейный совет одобрил предложение, но в их быту ничего не изменилось – книги и вещи поступали в новую квартиру с прежней регулярностью, разве только Глену было сказано, что он сможет теперь рассчитывать только на один холст в месяц, но он не расстроился, а только с еще большим усердием работал над своими картинами: пирамиды и шестеренки теперь были выписаны с тщательностью, которой мог похвастать только полиграфический станок, грани засверкали всеми цветами радуги, контраст между светом и тенью заставлял зрителя щуриться. Глен теперь один занимал целую комнату, в первое время даже было неуютно, но он очень вскоре привык. Белинда поначалу покушалась поставить свою книжную полку, а Одорасьон-таки притащила туда несколько коробок с сокровищами, но Глен вежливо выставил все в прихожую, привинтил к двери металлические ушки – и снаружи, и изнутри, стал закрываться на навесной замок и активно заполнять пространство исключительно своими произведениями. После нескольких дней натянутости в их отношениях, все как-то само собой наладилось и все согласились с тем, что мальчик уже вырос и что это очень хорошо, что у Глена теперь есть отдельная комната.

Одорасьон считала геев просто веселыми людьми – так было написано в словаре, Белинда же думала, что слово веселые не следует понимать так прямолинейно, что оно скорее означает быть оригинальным, кем-то вроде актеров или художников, и Глену потому нужна отдельная комната, что у него будут собираться эти самые геи для бесед об искусстве. Она всем рассказывала в первую очередь, что ее сын - гей, голосом, которым матери обычно сообщают, что их дети отличники. «Вы знаете, что мой Гленушка - гей?, - обратилась она к Сискинду при первом же разговоре, после того, как уладили формальности, связанные с переездом в большую квартиру.
«Я обычно не интересуюсь такими подробностями относительно жизни наших жильцов – это их личное дело, - ответил тот». «Грубиян, - подумала Белинда, - неужели ему даже не интересно взглянуть на картины?».

В общем люди они были милые, никому не мешали и сами ни на кого не жаловались, жили себе припеваючи, пока Глен не вырос и не пошел учиться в художественную академию и тогда между ним и Белиндой возникло небольшое недоразумение: она воспротивилась тому, чтобы Глен одалживал деньги на учебу в банке, что делали все студенты. Она решила, что Глен должен зарабатывать деньги, часть из них приносить в дом, а часть платить за учебу, и настояла на своем. Ей всегда это удавалось, стоило только сказать, что она из-за своей глухоты беспомощна, что ее жизнь теперь во многом зависит от сыновней любви, что он должен уважать мать и подчиняться ее решениям. Глен никогда с этим не спорил, он с детских лет выучил, что бог и мать – авторитеты не обсуждаемые.

Его взяли работать в контору, где он должен был отвечать на телефонные звонки и вносить поступающую информацию в компьютер. За это ему положили такую зарплату, что после того, как мать вычитала на хозяйство, оставалась возможность заплатить только за один класс в неделю. Глен подсчитал, что сможет закончить академию в тридцать пять лет и хотя подумал, что к тому времени дизайн будет, наверное, совсем другим и сведения, полученные им сейчас, к тому времени безнадежно устареют, все равно пошел - жизни без рисования он себе не представлял. Таким образом пять дней в неделю он служил клерком, в субботу он весь день был в академии, воскресение посвящалось церкви, а по вечерам рисовал, чертил – готовил домашнее задание к следующей субботе с присущей ему тщательностью так, что и преподаватели и ученики бывали поражены их качеством.

Когда его жизнь вполне устоялась и все в конце-концов сделалось рутиной, Глен задумался. Чего-то в его жизни все-таки не хватало. Дин Гламурена, единственное, кроме бога, святое в его жизни, сошел со сцены, исчез с экранов и стал, в общем, тоже рутиной, хотя Глен не желал в этом сознаваться, предавая свою старую любовь.
Он стал думать про знакомых геев, пытаясь понять в чем они находят свое счастье. Он подумал о Кристофере с первого этажа: старый неудачник с больным сердцем, работал когда-то в театре Айдагей осветителем, одинок, неопрятен, улыбается мягко соседям. Мудрый, рассудительный Виктор с детским лицом, лет пятидесяти пяти, всегда в одной и той же одежде, обожает кино, получает инвалидность по умственной отсталости, улыбается мягко соседям. Джо, оперный певец с тремя собачками и Майкл, дизайнер, который умирает от СПИДа. Улыбаются мягко соседям. Познакомиться ближе Глен не умел. Он тоже улыбался, когда здоровался с ними, но они не делали попыток познакомиться ближе, разве Кристофер иногда спросит как дела, ухватив его цепкими пальцами за запястье, но все же странно было бы вдруг поведать ему о своих чувствах и переживаниях.

В день рождения, когда ему исполнилось двадцать восемь, Глен решительно вошел в «Мать Гусыню», бар, где, он знал, собираются геи. Заказал себе «Маргариту», которую пил, не чувствуя вкуса – так нервничал. Его разглядывали завсегдатаи – новенький был молодым, пухлым, не ахти каким красавцем (здесь очень уважали мускулистых и стройных мужчин), но вскоре к нему подсел человек неопределенного возраста в черной кожаной одежде. Он стал расспрашивать Глена о том, кто он и откуда, захотел угостить его «скру драйвером», а Глен разглядел его крашенные черной краской волосы, кольца в ноздрях, ушах, языке и даже в брови, потрескавшуюся кожу на руках, чуть выцветший левый глаз. Выпив еще «Кровавую Мери» и «Манхеттен», Глен согласился показать своему новому приятелю где он живет и пошел, пошатываясь, впереди, показывая дорогу, в то же время пытаясь оценить то, что с ним происходит. Атмосфера в «Матери Гусыне» чем-то не понравилась Глену - грязно, шумно, да вот эти взгляды не то, чтобы были недружелюбными, а какими-то плотоядными. С другой стороны, все это было тем миром, о котором он столько читал. Здесь, правда, все было явно по другому, но тоже волновало - хотелось узнать этих людей, понять чем они живут. Нельзя сказать, что ему не понравилась легкость и расслабленность, которую принесло опьянение, почему-то все время хотелось смеяться, только он себя сдерживал – ничего смешного ведь не происходило, да еще в голове непрерывно мелькали фантастической красоты композиции. «Не забыть бы их! Написать бы скорее!»

Он открыл дверь своим ключом, увидел Белинду в ночной рубашке, которая кинулась было к нему с расспросами «куда же он делся, его же ждали с праздничным ужином!», но он сказал: «мамочка, познакомься, вот мой новый друг, я хочу показать ему мои картины». Они вошли в его комнату и Глен привычным движением вдел замок в ушки. Он немного протрезвел, увидев выражение лица матери, которая даже не успела сказать ни слова и осталась стоять, вытаращив глаза. Вспомнил, что его новый знакомый не представился ей, да и у него, как назло, выпало из памяти его имя. Не обратив никакого внимания на чудесные гленовы картины, новый знакомый прижал его крепко к себе, почти усадив на подоконник, и стал гладить и раздевать, отчего Глен весь сжался от стеснения и щекотки. Он попытался вырваться из крепких объятий, но парень не хотел его отпускать, повалил на матрас, да все требовал крем, дать ему крем скорее. Глен почувствовал сильный непривычный запах, чем-то напомнивший запах отца (или военных, забравших отца?), запылала ферма, он закричал, закричали мама и бабушка, парень побежал к двери, дергая на ходу непослушную молнию, долго вытаскивал замок из ушек. Хлопнула дверь. Бабушка и мама растерянно стояли на пороге его комнаты. Он им сказал, что ничего не случилось - на них было страшно смотреть, но потом, после того, как он сто раз повторил, срывающимся голосом, что все в порядке и что он очень хочет спать, они пошли к себе.

На следующий день он позвонил на работу и попросил больничный день – там удивились, ведь он никогда раньше не просил, но не отказали и пожелали скорейшего выздоровления. Глен хотел порисовать, пытаясь положить вчерашние видения, вызванные алкоголем, на холст, но он никак не мог сосредоточиться, он все думал, что нужно эту ферму и все, что связано с детством, раз и навсегда вычеркнуть из памяти. Ему пришло в голову, что как только полезут эти ненужные мысли – он их сразу же заглушит глупой детской считалкой, которую если начнешь повторять, то она потом целый день не отвяжется. Он очень обрадовался такому простому решению, вышел из комнаты и нарочно поцеловал Белинду без всякого повода, которая тарахтела что-то, всплескивая руками, своим слишком громким и высоким голосом о каком-то жутком человеке, которого она вчера встретила, он не понял, где. Он написал ей на дощечке, чтобы она одна там не ходила, когда стемнеет и бабушке бы сказала, чтобы та возвращалась из своих походов до темноты. Потом вернулся в комнату, достал картину о пожаре на ферме и медленно разрезал ее тоненьким дизайнерским ножом на длинные полоски, сохранив подрамник для другой картины. Потом подумал как эти обрезки применить: мама всегда учила, что ничего нельзя выбрасывать и он решил, что если их перемешать частично с кошачьим песком, то полотно вполне послужит, чтоб два-три раза поменять содержимое кошачьего корытца.

Ничего внешне не изменилось в жизни Глена после этого: он так же служил в конторе, так же посещал церковь каждое воскресенье, так же ходил в академию, вот разве что содержание его картин изменилось – теперь изображение в картинах перестало быть таким предметным, не было больше пирамид или шестеренок, а тем более глаз и хвостов, там появилось нагромождение клякс, резких летящих мазков, брошенной наотмашь краски, процарапанной мастихином.

Глен растолстел, стал одеваться более консервативно – пиджак, галстук, стал уделять даже слишком много внимания своей внешности, торчать в прачечной самообслуживания часами. Однажды он подумал – что, если пригласить в кино Есперанцу, секретаршу из соседнего отдела, можно было бы отвлечься в воскресный вечер. Она всегда такая веселая, любезная, в смешных носках с кружевами и помпонами, и говорит прямо, что не отказалась бы, если б он назначил ей свидание. Однажды в четверг вечером, сидя у открытого окна, смотрящего на отель «Двойная Радуга», Глен вдруг задумался – откуда взялось, что он гей? Он стал вспоминать свое детство и юность, мать, кричащую «а знаете, что мой Гленушка гей?!», свою влюбленность в Гламурену и, неожиданно для себя, даже свой идиотский поход в «Мать Гусыню», от которого его всем телом передернуло и затошнило так, что он кинулся к унитазу.

Когда ему немного полегчало, он нашел номер телефона Есперанцы и сел у окна. Услышав ее голос, он сейчас же повесил трубку. А когда позвонил минут через десять опять, то вместо «але» услышал: «я так рада, что ты позвонил, Гленчик! Подбегаю к телефону и вижу на экранчике надпись: «Глен Фернандез»! Мне давно нужно было с тобой кое о чем поболтать, кстати, что ты делаешь завтра после работы?»

Глен очень обрадовался, у него стало легко и приятно на душе, он сейчас же согласился встретиться, ему так давно хотелось выбраться из дома хорошим летним вечером и сказать тому, кто шел бы рядом: «А классный сегодня был денек, правда же?» Он подумал, что теперь он, наверное, многих огорчит своим заявлением: во-первых, мать - Глен даже не знал, сможет ли она пережить такую резкую перемену в их жизни; влюбчивого старика Кристофера, который так многозначительно держал его за запястья, уговаривая зайти в гости на минутку; пастора, так усердно работавшего над его заблудшей душой, иной раз так входившего в экстаз, что прямо-таки левитировал под потолком исповедальни, бабушку – нет, Одорасьон только обрадуется, если ей объяснить, что веселым он все равно быть не перестанет. Ну вот и все! Конечно, нужно иметь немало мужества, чтобы открыться и вынести все последствия признания, что он не гей, но Глен бесповоротно решил, что «выйдет из кладовки».

« HOME