Когда Диего умер, оказалось, что все, что он покупал, было оплачено кредитными картами, долги же никогда не отдавались, а перeводились на новые карты с меньшим процентом. Мария по-английски почти не говорила и в Америке никогда не работала потому что так Диего хотел.
Ее считали очень хорошенькой (только улыбаться ей не следовало), вот он и захотел ее выписать к себе из пограничной мексиканской деревни. Сам он удачно перебежал границу за год до этого, встретил односельчан в Сан Франциско, они и помогли найти работу в «Игривой Халопенье». Не смотря на малый рост, Диего был настоящим мачо и властным мужем: он даже в магазин не хотел ее пускать одну первые семь лет.

Так бы и жила себе припеваючи Мария, как вдруг Диего зарезали. Почему – не известно, парень он был хороший. Она одела его в его лучший костюм, усадила в сарае во дворе дома, предварительно украсив стены венками и безделушками с крестами и черепами. Украсила и его самого цветными тряпочками, цветами и амулетами. Она навещала его по несколько раз в день, приносила еду и вино, пела песни религиозного содержания, а иногда и танцевала – он так любил смотреть, как она танцует!

На сорок дней собрались все из «Халопеньи», да еще вся их деревня целиком перешла границу по такому случаю. Весь день и всю ночь пели, пили и ели, во главу стола, как водится, усадили самого Диего, а на следующий день похоронили в лучших мексиканских традициях.

Вскоре после этого набежали кредиторы, стали требовать, чтобы Мария оплатила его долги, а когда убедились, что ничего у нее нет, оставили в покое. Мария сама не знала, что ей дальше делать, уехала бы домой, если бы деревня не осталась вся в Сан Франциско, и пришлось бы ей не сладко, если бы не гуманная система Гудвилла.

Устроиться на работу в Гудвилл – большая удача, - считала Мария, не то, что в Macy’s или в Saks 5th Avenue, где человека жестоко эксплуатируют, ведь в Гудвилле все так устроено чтобы помочь человеку выжить если у него какие-нибудь проблемы. Сначала они взяли ее простой рабочей, через полгода дали комнату в гостинице для бездомных и медицинскую страховку и даже послали учить английский и на компьютерные курсы, хотя это, как она считала, было уж лишнее, но поскольку зарплата шла исправно, она сопротивляться не стала: курсы закончила, получила справки об окончании и тут же забыла все, чему ее учили.

После этого ее определили менеджером и теперь под ее началом было два идиота и три бывших уголовника, присланных для исправления.
Разница между ними была большая, считала Мария: идиоты - послушные, а уголовники - разные и все почти трудные. Идиоты просто тихо раскладывали и развешивали товары, главное дать четкое указание что делать, только однажды косой Мэл больно пнул ее ногой и, как ни в чем не бывало, быстро прошел мимо. У нее потемнело в глазах от боли и обиды и, когда она рассказала об этом происшествии нескольким сослуживцам, они только пожали плечами и сказали, что с ними у него никаких конфликтов не было.

Главное, - считала Мария, - с работником нужно вежливо обращаться, идиот он или нет. Кити, например, даже дерьмо пойдет с улыбкой убирать, если ей сказать: «Кити, голубушка, там какой-то плохой человек пу-пу сделал», и голосом как бы вопросительный знак поставить. Кити знает, что от нее ждут умного ответа и сейчас же говорит «Кити хорошая девушка, она все чисто уберет».

С уголовниками - хуже: во-первых они не могут не красть, во-вторых, крадут неумело. Если бы они умели красть с умом, - сочувственно думала Мария, они бы не попали в тюрьму. Вот Луис, глава магазина, крадет каждый день, а ведь хватает у него понятия не сесть вот уж который год. У него большая семья и это такая удача, что он смог устроиться в Гудвилл. Слово «гудвилл» означает «благополучие», а при таком количестве детей и полном неумении что-либо делать руками, добиться этого самого благополучия практически невозможно, так где же еще, как не в Гудвилле можно одеть и обуть жадную жену и бесконтрольно увеличивающееся потомство. В Гудвилле даже можно прокормиться: отдают, в основном, консервы и крупы, но бывают и деликатесы, в особенности после праздников попадаются разные подарочные корзиночки и коробочки, где на испанском мху, крашенном в яркие цвета, чай и кофе, печенья и варенья, ликеры и даже итальянская салями! Правда, Луису приходится покупать пиццу и кока-колу в баснословных количествах, но все же без Гудвилла он просто бы пропал.

Нужно отметить, что если идиоты все более или менее одинаковые, то среди уголовников попадаются даже и очень хорошие люди, - считала Мария. Бритт, например, парень из Англии, так тот даже про открытку спросил – можно взять или нет, и Мария отдала ее бесплатно. Такой честный, за что он сидел тогда, спрашивается? Но вот этого как раз и нельзя было узнать про своих подчиненных. Когда Мария устраивалась, то ее даже заставили подписаться, что она не будет разглашать никаких фактов биографии своих подчиненных. Марии было смешно, как же она может разгласить то, что ей знать не положено! Но зато, когда она подписывала обязательство не вступать в дружеские и какие-либо другие близкие отношения со своими подчиненными, то даже немного расстроилась – она как раз очень надеялась с кем-нибудь подружиться, уж очень она была одинока после смерти Диего.

2.

Была и еще одна большая надежда, связанная с поступлением на работу в Гудвилл – быстро разбогатеть – и она тоже не сбылась. Еще до того, как она сюда устроилась, один знакомый сказал ей, что работать в Гудвилле нужно для того, чтобы найти клад. Он рассказал, что будто бы его друг купил в Гудвилле сумочку одной знакомой на день рождения, так как не хотел больше трех долларов тратить на подарок, завернул в красивую бумажку и положил в новый пакет из дорогого магазина. А подруга вся в слезах благодарности звонит назавтра, после того, как подарок как следует разглядела, и спрашивает, означает ли бриллиантовое колье, вложенное в сумочку, нечто большее, чем просто подарок на день рожденья.

У него, естественно, перехватило дыхание, «сучке этой, - говорит, - досталось колье ни за что, ни про что», а ей сказал: перепутал, мол, дорогая, колье принадлежит другой женщине. Я, говорит, заеду и заберу его, а тебе цветок подарю в горшке. А та рассвирепела и орет: « ах, другой женщине, так вот: ты его назад никогда не получишь! А цветок, говорит, себе... оставь на память!» Теперь этот друг судится со своей знакомой. Половину зарплаты на адвокатов тратит.

Первые три года Мария тщательно осматривала каждую вещь, прежде чем повесить или положить ее на полку, за что и получила звание лучшей работницы Гудвилла: по инструкции вещи и должны были тщательно просматриваться, чтобы покупателю не попались острые, вредные или «не относящиеся к товару» предметы. Но постепенно она узнала, что все вещи сначала проверяются в главном офисе, потом в кабинете у Луиса, (сначала им самим, потом его Линдой-воровкой), потом разнорабочим, который привозит их на тележке в торговый зал, где их и раскладывают идиоты и бывшие преступники. Узнать все это было тяжелым ударом для нее, но она нашла в себе силы и, как советовал ее духовный наставник, «стала сосредотачиваться на положительных сторонах своей жизни».

Как менеджером, Марией были довольны и ее подчиненные: опаздывающим она звонила, часто просто будила своим звонком, обещала, что если тот выйдет на работу прямо сейчас, то она ему даже опоздания не поставит в учетную карточку, ну а не выйдет – вся его карьера полетит к черту: ведь при успешном окончании полугода работы дают рекомендацию для устройства в любое другое место. И они торопились и были ей благодарны.
Тем, кто крал умеренно – она ничего не говорила, и они знали, что она все видит и намеренно отворачивается, видя неловкое запихивание товара в штаны. При этом она громко напевала популярную мексиканскую песенку «Будь умницей, милый, лучше делай как я тебе говорю». Но если кто-то совсем зарывался, она предоставляла Луису с ним разбираться.

Она знала, что Луис ворует, но все же долгое время не догадывалась, что тот конверт с деньгами, который он запечатывал каждый вечер в ее присутствии и подкреплял сопроводительную бумагу ее подписью, на самом деле оставался открытым и из него утекали деньги. В один прекрасный день явился инспектор, все открылось, его посадили, а ее понизили до простой рабочей.

С началом работы в Гудвилле для Марии открылся совершенно новый мир, о котором она раньше и не подозревала, хотя она прожила к тому времени на свете уже двадцать пять лет. Она конечно знала, что есть на свете воры и уроды, но она не думала, что их так много в Америке, просто через одного! Например, если заводился вор в их деревне, то это был, как правило, какой-нибудь пришлый, а из своих – однажды только конопатый Рамирэз украл у Розамунды золотые серьги, но его поймали на базаре в тот же день и так поколотили, что он на следующий день умер. Никогда бы она не узнала сколько в Америке людей больных и просто странных. Самые симпатичные и жалкие из покупателей, те, которых Луис называл шапоголиками, просаживали в магазине все свои деньги. Каждый день, как на работу, приходили они в магазин и почти до закрытия заворожено перебирали, разглядывали, примеряли и, к закрытию, покупали вышедшую из моды одежду, потерявшие актуальность книги, нелепые подарочные наборы, музыкальные записи и фильмы, уже тридцать лет назад получившие статус «мыла», разрозненные чашки и блюдца, пожелтевшие от времени, мутные, под хрусталь, графинчики и вазочки, в которых уже полвека никто не подает разливное вино и домашнее печенье.

Чуть поменьше ей нравились геи и трансвеститы – те, поначалу смущаясь, покупали женское белье и разные странные и вычурные вещи, а потом привыкали, наглели, скандалили, один громадный, с волчьей пастью, черный трансвестит, одним только своим видом вызывающий у окружающих ужас, словно специально являлся в магазин подраться.

Дрались и скандалили часто - то им чудилось, что с ними невежливы продавцы, то место в очереди не поделят, Марии же всегда казалось, что все дело в том, что этим людям очень не повезло где-то там, в их жизни вне магазина: их кто-то мучает, может быть зверски эксплуатирует, или страшные болезни грызут их несчастные тела.

Безногие и безрукие, карлики и паралитики, глухие и слепые, беззубые, алкоголики и эпилептики каждую ночь выстраивались в очередь в сознании Марии и она в будние дни короткой, а в выходные – обстоятельной молитвой напоминала Богу, чтобы он послал им кое что от своего небесного Гудвилла: Фреду – хорошее инвалидное кресло, русской старухе – самовар, трансвеститу с волчьей пастью – душевный покой, Луису – вернуться из тюрьмы невредимым, а себе, конечно, бриттовой любви.
В конце молитвы ей всегда приходилось просить прощения у бога за то, что обременяет его каждый день таким длинным списком просьб, «но посудите сами, обращалась она к Всевышнему, в этой Америке слишком уж все запущено, так что не обижайтесь и помогите им всем. Аминь.»

3.

Нового главу магазина, у которого крыша поехала еще с вьетнамской войны, назначили вместо Луиса, но он продержался всего три месяца. Он приходил в шесть утра, драил его, как казарму, до блеска, к ленчу напивался и исчезал, а с документами и кассой не справлялся. Зато не украл ни цента. За это время Марию простили и сначала вернули должность менеджера, а когда выгнали нового директора, это место предложили ей.

Никогда бы она не согласилась занять такой важный пост, если бы не влюбилась и не была бы ее любовь безответной. Казалось бы, их так многое с Бриттом роднило: оба иностранцы, оба честные, оба делали карьеру в Гудвилле и даже оба имели одинаково плохие зубы, что, как в Мексике, так и в Англии, большой проблемой не считалось, но что-то мешало Бритту полюбить Марию так же беззаветно, как она его.

Нет, он конечно очень ценил ее доброе отношение к нему, благодарил вежливо, но и только. Она же терпеливо учила его тонкостям работы в Гудвилле, готовила к менеджерской должности, скрывала его опоздания, даже заменила ценник на три доллара и девяносто девять центов на той гитаре, к которой Луис прилепил небывалую для их магазина цену в пятьдесят долларов, увидав, как Бритт целый день ходил вокруг нее кругами. Она и кофе всегда покупала для него, а он поблагодарит вежливо, но попросит не беспокоиться и не делать различия между ним и другими служащими. Стоило ей подойти поближе, коснуться его руки, заговорить игриво – он хмурился и вежливо отстранялся.

Мария от этого очень страдала, ей нужно было с кем-нибудь посоветоваться и она пошла к Хануме, гадалке, державшей лавку на улице Буш. Та ей не сказала ничего конкретного – длинная дорога, да казенный дом, а куда дорога – неизвестно, может поедут в Англию, в гостинице остановятся? Но король был пики, брюнет, ее же Бритт – буби, светел, как медный чайник. По руке обещала крепкого здоровья, двоих детей и долгую жизнь. Насчет детей врач давно сказал, что не будет никогда, но Мария верила в чудеса, все в них верят, в Мексике без этого никак нельзя. Не было у нее чувства удовлетворения от гадания, в особенности из-за пиковой масти короля, и она решила, что карты тоже ошибаются.

Когда она приступила к своей новой должности, поначалу ей сделалось очень страшно, такая ответственность легла на ее тщедушные плечи! Первые три дня она просто просидела в своем кабинете, заперев дверь изнутри. На звонки и стук в дверь не отвечала, почты не проверяла, в бумагах не разбиралась. Власть, пришедшая вместе с должностью - это ответ бога на ее бесконечные просьбы помочь другим людям, догадалась наконец она, вот потому и Бритт никогда не полюбит ее, ведь если бы он захотел, она отдала бы ему всю себя, а ее миссия – жить для других.

И тогда Мария стала выполнять то, зачем была поставлена на должность: она меняла любую цену на товаре на доллар девяносто девять и тогда всем страждущим доставалось все, о чем они мечтали: и инвалидные кресла, и пахнущие нафталином шубы, и самовары, и велосипеды, и диваны – все шло по этой цене, не для всех, конечно, а для тех, кого Мария считала несправедливо обделенными. Когда они, как обычно, жалобными голосами спрашивали, не ошибка ли, что такой потертый диван (гитара без струны, кукла с облупленным носом) так дорого стоят, она, считавшая раньше эти вопросы смешными уловками, теперь поняла, что их устами вопрошает сам бог, и отвечала уверенно и торжественно: «Конечно ошибка!» и – шлеп «доллар, девяносто девять», поверх другого ценника.

Каждый день ровно в полдень двери Гудвилла широко открывались и все бездомные с Оллдерек и ближних улиц зазывались на ленч. На складе, по распоряжению Марии, расчистили большое пространство, соорудили из нескольких столов один гигантский, накрывали его бумажной скатертью и выкладывали все, что было получено из съестного. Не смотря на то, что бездомные доставляли много хлопот: мочились под себя, безобразно ели, размазывая и разбрасывая еду вокруг, крали все, что попадалось под руку – Мария сносила все стойко, ведь это была ее миссия. Ее очень поддерживало то, что сотрудники радовались переменам, хвалили ее за щедрость и смелость, принимали активное участие в ее начинаниях (и крали под шумок почти открыто). Только Бритт огорчил ее своим непониманием, пришел вдруг в кабинет без вызова и сказал: «Мария, одумайся, у тебя могут быть большие неприятности. Не смотри на то, что толпа поддерживает тебя, как только ты попадешь в беду, все от тебя отвернутся!» Мария светло улыбнулась и ответила: «Все ведь в руце божьей, не правда ли, Бритт?», надеясь, что он оценит ее смирение, но он только ответил: «Но, с другой стороны, человек ведь сам кузнец своего счастья, не правда ли, Мария?». Она, на этот раз особенно, огорчилась, что он совсем не понимает ее.

Через неделю явился инспектор, почти сразу велел закрыть магазин и никого из него не выпускать. Держали всех почти до конца рабочего дня и все сидели притихшие и присмиревшие, только бездомные ровно в полдень чуть не разбили стеклянную дверь, громко требуя кормежки, что тоже было записано в протокол, после чего инспектор вызвал полицию и их разогнали.

Мария сидела, опустив голову, только когда ей сказали, что ее заберут в тюрьму, но вскоре смогут выпустить, если кто-то положительный за нее поручится и даст денежный залог, она словно очнулась. Она подумала об идиотах и уголовниках, которые приговаривали, что они ее друзья до гроба и вдруг неожиданно для себя, ответила, что не знакома с таковыми, ведь она подписывала бумагу, что не будет дружить с работниками Гудвилла, а других честных и положительных людей, кроме них, она не знает. Инспектор удивленно посмотрел на нее и ничего не ответил.

Сама она конечно думала о Бритте, единственном у них честном человеке, не смогшем украсть даже открытку. Она попросила разрешения выйти в торговый зал и сказала Бритту, что ее могут выпустить только под поручительство честного и уважаемого человека и она считает его единственным из своих знакомых, о ком можно так сказать. В это время вошли полицейские, сказали ей, что она арестована, надели на нее наручники и попросили пройти в машину.

Она вопросительно посмотрела на Бритта. Тот улыбнулся и сказал, что будет молиться за нее. Мария подумала, что это так славно с его стороны, но легкая горечь осталась на душе, она ждала от него чего-то большего. В то, что ее могут по-настоящему посадить, как Луиса, она не верила, ведь была большая разница между тем, чтобы брать себе и раздавать чужим людям. С другой стороны, людям свойственно ошибаться, она слыхала, что из-за ошибок в тюрьмах сидит много невинных людей. Но не нужно забывать о боге, просто молитвы некоторых людей плохо до него доходят из-за многочисленных грехов, а ее-то он слышит прекрасно, она с ним каждый день запросто общается.

« HOME