Брюс со свиньей, Майк с серьгой и нэнсин Брюс были хорошими соседями, отношения их не только не изменились, когда между ними вклинился никарагуанец, купивший ферму по объявлению, наоборот, явление его даже как-то сплотило соседей. Никто не думал, что родственники старого Сэма продадут ферму кому попало, с другой же стороны все были уверены, что босяк пять акров не купит и боялись только арендаторов – бывали тут с ними проблемы.

Никарагуанец сразу же скосил траву и это отметили и одобрили, все надеялись, что он покрасит, наконец, дом – Сэм болел долго и ему ни до чего не было дела, но никарагуанец сразу после этого принялся строить птичник подальше от дома, ближе к лесу. Спустя полгода к птичнику нового соседа стали стекаться потрепанные грузовики, из него стали доноситься вопли петухов и возбужденные крики гостей. Все догадались что происходит и никогда не пошли дальше прохладных приветствий, да и то только в тех случаях, когда их никак было не избежать.

По неписанному закону, здесь и при хороших отношениях никто не лез здороваться, пока кто-то из соседей не подходил к ограде, разделяющей владения, что означало готовность (или необходимость) перекинуться парой слов. Во всех остальных случаях, при появлении соседа в поле зрения, опускали голову, поля шляп и козырьки бейсболок надежно защищали неприкосновенную частную жизнь их владельцев.

У Брюса со свиньей была небольшая строительная компания, он был женат на квартеронке, которая по болезни почти не выходила из дома, у них подрастала дочь, а свинья выросла из крохотного дикого поросенка, найденного в ближнем заповеднике и подаренного ему приятелями в шутку, т.к. свиней здесь не держали с незапамятных времен. Сначала Брюс решил, что вырастит его на мясо, но когда он вырос и превратился в огромного борова, поросшего жесткой черной шерстью, было уже поздно – он сделался лучшим другом скучающей дочери, хотя на ферме были и собаки и кошки, но их держали для дела (ловить и охранять), да была еще и пара коней, с которыми одни хлопоты и корм слишком дорог.

Родители Майка были почтенными владельцами крепкой фермы, заработали они свои деньги в городе и вышли на пенсию еще молодыми, полными сил и здоровья, энергию тратили на подстригание травы на половине из своих пяти акров (остальной территории дали зарасти пальмами и соснами), кроме того ухаживали за лошадью сына, да благоустраивали дом понемножку (большинство ферм здесь ничего не производило, даже фруктовые деревья были редкостью – все ведь в супермаркете продается). Только никарагуанец, кроме своего незаконного бизнеса, приносящего основной доход, сушил и красил испанский мох на продажу и ремонтировал косилки, все остальные либо работали на стороне, либо ничем не занимались, кроме своих домов да лужаек.

Майк считался странноватым из-за серьги в ухе и пока его отец, правильный во всех отношениях мужик, не умер, его в компанию и не думали принимать, но он их стал приглашать настойчиво, поить и кормить, и вроде все было нормально, в особенности после того, как он женился на вдове пожарного и зажил своим домом, но серьга в ухе осталась этакой занозой на пути к полному его признанию своим.

Нэнсин Брюс отличался тем, что был всегда и всем недоволен, но в особенности правительством. Он хорошо понимал людей, которые достаточно насмотрелись на безобразия, творимые властью, и ушли навсегда в дремучие леса Юты. Американское правительство вызывало у него желание взять «Калашникова» в руки и стрелять, стрелять, стрелять, что он и делал после работы на своем участке, где, за бескрайним полем, рос небольшой лесок и текла речушка, поросшая кувшинками, в которой вражеской подлодкой залег одинокий крокодил.

Нэнсин Брюс всем рассказывал, что он социалист и при каждом удобном случае старался склонить собеседника к своим политическим убеждениям. Люди вежливо выслушивали Брюса, никто не спорил и потому он думал, что у него миллионы сторонников, если считать вместе с поклонниками Уилли Рюгера. Кто в Америке не знал этого непревзойденного радиокомментатора, каждый день ровно в полночь начинающего свою шуточно-обличительную речь. Как бы Брюс хотел так говорить! Он и старался подражать Уилли, когда убеждал своих собеседников, но сам чувствовал, что недотягивает, да хотя бы потому, что не имел того проникновенного бархатного голоса, от которого замирали сердца сотен тысяч бедняг страдающих бессонницей.

Брюс ждал полночи, словно это было началом его рабочего дня: собирал информацию и мысленно строил аргументированную речь так, как, возможно, делал это сам Уилли, и когда наступала полночь, Брюс был тут как тут – у радио и телефона – он должен был дозвониться и высказаться об очередном скандале, а это было непросто: у него были соперники, такие как Сюзен Грюндиг со своим шершавым голосом и глупый астматик Бабуляйн, да мало ли еще этих «висунов» на радио – кто только не лез со своими соображениями, занимая драгоценное время эфира.

«Старший Брат наблюдает за вами, мои дорогие, милые, наивные, глупые американцы...», так каждый раз начинал свою передачу Уилли, после чего с удовольствием гурмана смаковал на разные лады очередной скандал «на высоком уровне». Вся жизнь Брюса зависела от этих трех часов после полуночи: и отношения с женой, и его желание жить и продолжать борьбу, и даже работа желудка. Если он не смог дозвониться, или Уилли с ним не согласился, или, не дай бог, похвалил высказывания его конкурентов – следующий день пропал, и Брюс всаживал обойму за обоймой в ни в чем не повинную сосну у пруда. Но если все складывалось удачно и Уилли говорил своим золотым голосом: «Мой дорогой Брюс (а он конечно узнавал своих активных радиослушателей), вы опять высказали весьма правильную мысль», или что-нибудь в таком роде, то в такой день Брюс вез свою Нэнси в «Янг» - буфет-обжираловку на Оцеола Мол и уже тогда они съедали столько крабьих ног, креветок, пекинских уток, вонтонов и фаршированных беконом шампиньонов, каждый раз громко радуясь, что уж они-то точно приносят убыток ресторану, съедая поболее, чем на $5.99! (Ха-ха, знай наших, тщедушный китаец!) Зато весь следующий день пили только воду с «Алка-Зельтцером, чему тоже радовались – какая экономия получалась!

Иногда, когда бывало затишье – ни несправедливой войны в какой-нибудь экзотической стране, ни скандала в Белом Доме, ни утаивания налогов известным финансовым гигантом, Брюс грустил, устраивался на работу и искал возможности выявить несправедливость на своем, пусть и незначительном месте (так-то ему работать было необязательно).

В прошлом году он устроился водителем небольшого подъемника в Home Depot и сразу же начал свою подрывную деятельность: знакомился с рабочими и служащими, кое-кого пригласил отдельно на ленч в Kentucky Fried Chicken, с ходу объявлял о своем намерении свергнуть правительство «Старшего Брата» и, наконец, привести к власти Пиноккио (так уж прозвали этого кандидата в президенты) - мужика, знающего толк в том, что Америке на самом деле нужно. Люди слушали, меланхолично жуя пересушенные, но все еще напоминающие те, прежние куриные крылышки по рецепту старого полковника, и никак не комментировали речи Брюса, разве из вежливости скажут свои «Ввау», «О-о» или «Упс».
Он негодовал: «Сволочи безмозглые! Покорно жуют свою жвачку, вместо того, чтобы гордо поднять голову и с автоматами в руках защищать увядшие принципы ностальгического прошлого!»

Спустя полгода его пригласил к себе в кабинет начальник отдела строительных материалов с предложением «поговорить откровенно». Брюс высказал ему все, что он думает о правительстве, баранах-сослуживцах и об их нежелании устраивать революцию, на что начальник ответил, что он гордится тем, что познакомился с таким интересным человеком, имея в виду Брюса, но начальство произвело подсчет потерянного рабочего времени и просит его оставить эти занятия в Home Depot. Брюс гордо отказался, заявив, что у нас все еще Free Country, свободу слова еще никто не отменял, его жизненные принципы и убеждения останутся при нем и, таким образом, он будет продолжать свою деятельность и впредь.

Когда его уволили за «несоответствие с занимаемой должностью», Брюс возликовал – теперь, когда он оказался пострадавшим за революционную деятельность, все эти грюндиги и бабуляйны смогут заткнуть свои писклявые рты. Теперь он мог считать себя ровней самому Уилли, что и стало проскальзывать все отчетливей в комментариях Брюса, иногда он позволял себе перебивать Уилли и очень резко ему отвечал, если тот соглашался с его соперниками. Вскоре он не мог больше дозвониться на радио и никак ему было не понять - почему. Кто-то посоветовал сменить номер телефона, но Брюс долго не желал верить в предательство Уилли, а когда все-таки сменил, то сразу же дозвонился. Как только Брюс произнес свое обычное «Привет, старый Уилли!», послышался щелчок и его кумир выразил бархатные сожаления, мол, душка Брюс как-то совсем пропал, «вот и теперь, такая жалость, связь оборвалась! Я надеюсь, ты скоро появишься в нашем эфире, старина!» После чего Брюс не смог больше дозвониться никогда.

Брюс был в отчаянии. Сосна пала, подкошенная бесконечными автоматными очередями. Как!? Его кумир, его опора, его царь и бог Уилли оказался предателем! И все из-за того, что «какой-то там Брюс» высказал более интересную мысль, чем сам король эфира! А как же общее дело? Великие цели? Его, Брюса Смита, удалить из VoFa (Голоса свободной Америки)?! Тогда с кем же он останется? С подпевалами неизвестного происхождения? Нужно было бы еще проверить эту подлую Грюндиху, с ее вражьим акцентом то и дело звучащим в ее скользких речах!
Теперь все ясно, Уилли, продажный приспешник Старшего Брата! Окружили ! Загнали в мышеловку! Нужно закупать амуницию, если за ним придут – голыми руками не возьмут! Брюс купил пулемет, ящик гранат и даже противотанковую мину и сложил все это в кухонном шкафу под раковиной.

Прошло четыре года. Никто за ним не приходил, и тогда Брюс решил сам, из своего гаража затеять самую правдивую радиостанцию в мире. Он приобрел хороший опыт, слушая подлеца Уилли.
В тот день, когда Майк с серьгой зашел звать его к себе на барбекю, Брюс как раз возился с установкой только что купленной небольшой радиостанции.

Одним из последних событий в болоте Оцеола, графства Киссимисси был отъезд в город соседа напротив и сдача его фермы в аренду некоему водопроводчику Стиву. История графства Киссимисси гласит, что когда первооткрыватели спросили у индейцев как это место называется, вождь им гордо ответил «киссимисси», полагая, что на хорошем английском сказал “kiss my ass”. Наивные пришельцы внесли название в карту, представили ее английскому королевскому начальству, а когда выяснилось происхождение названия, сделать уже ничего нельзя было: бюрократические препоны оказались неодолимыми.

Новый сосед Стив сидел по вечерам перед домом-вагончиком, иногда стрелял в проносящегося по его участку кролика, но никогда не попадал, пил пиво у костра, который разводил прямо у крыльца, что не соответствовало правилам пожарной безопасности из-за сухой травы и сильных ветров, но соседи не только не звонили пожарным, его бы сразу за нарушения выселили, они даже не показали виду, что чем-то недовольны (не принято здесь замечания соседу делать). Они иногда угощались, когда он звал, хотя такой уж он был тип, что больше норовил сам набиться на приглашение. Его конечно недолюбливали, но правило таково: с соседями нужно поддерживать мир, ведь с ними придется жить.

В понятие «придется жить» входило многое: жизнь на болоте сама по себе не легкая – то пожары, то жара - за сто, то ураганы, то тропические ливни. Но ведь если у тебя что-нибудь с водопроводом или канализацией – тоже ведь катастрофа, не говоря уже о том, что в джунглях, которые начинаются прямо за поворотом, можно и пулю в лоб «случайно» получить. Теоретически. Вот со Стивом и дружили на сколько это было возможно.

Терпели и его подловатую манеру вести дела – попытки всучить дрянь за большие деньги, поставить ржавую трубу, или изношенный генератор под видом «слегка потертого, с выставки», но в общем-то все было нормально: когда собирались пить пиво, он был вполне компанейским мужиком: дров принесет, анекдот скабрезный расскажет – не слишком от других отличался.

Однажды собрались все у Майка, только Брюс со свиньей был в тот день на работе, анекдоты рассказывали, да как нэнсин Брюс крокодила, что живет у него в пруду, испугался, как вдруг по брюсовскому двору, того, что со свиньей, дочь его пронеслась на кобыле во весь опор. Захмелевший Майк восхитился – вроде недавно ребенком тут без штанов бегала, да вдруг вон какая вымахала: грудь, попка – все на месте! «Я бы ее... на танцы пригласил, - сказал заплетающимся языком Майк, совсем позабыв, что женат на вдове пожарного. Нэнсин Брюс тоже пришел в восторг от девицы и охотно поддержал Майка.

На следующий день Стив встал у ворот фермы Брюса со свиньей, в ожидании, что его заметят. Брюс увидел его из окна и подошел.

- Разговор есть серьезный, - сказал через забор Стив.
- Говори, - отвечал Брюс, оставаясь по ту сторону забора.
- Майк с серьгой хочет твою дочку попортить. Вчера за пивом проболтался.
- Чего?!
- Ну да! Вчера мы у костра пили пиво, значит, а дочка твоя на кобыле мимо проскакала.
- И что?, - лицо Брюса сделалось багровым.
- Ну то. Говорит «я бы ее... на танцы пригласил». Сам понимаешь какие это танцы.
Брюс не мог найти слов, из его рта, как из давно неоткрывавшегося крана, стало брызгать и шипеть, после чего он разразился потоком таких выражений, каких и в своем строительном бизнесе применял не так уж часто.
Не сказав ни слова лично Стиву, как говорится, ни спасибо, ни здрасьте, Брюс быстрым шагом отправился в дом. Стив струхнул немного, хотя никак не мог понять причем тут он, ведь он хотел как лучше, и, поспешив в свой вагончик, стал прислушиваться: из дома Брюса уже доносились вопли вечно пьяненькой квартеронки, рычание Брюса, плач дочери, домик ходил ходуном, как при хорошем урагане, а свинья, наоборот, неизвестно чему радовалась, бегала в своем вольере, радостно хрюкала и виляла хвостом: больше всего на свете она любила яблоки, а давали их только по праздникам, когда вот так же - крик и визг, правда, обычно, уже ближе к вечеру.

Несколько дней после этого было затишье, а потом Брюс со свиньей, взяв с собой зачем-то «Калашникова», отправился к Майку и спросил его прямо: говорил ли тот что собирался попортить его дочку. Майк отрицал с чистым сердцем – ничего такого он не помнил. Тогда Брюс отправился к Стиву и сказал, что Майк отрицает. Стив испугался разъяренного Брюса с «Калашниковым» и поначалу даже затруднялся что-нибудь ответить, а потом пришел немного в себя и предложил спросить у нэнсиного Брюса, он ведь свидетель, и они отправились вместе к нэнсиному Брюсу.
Хотя тот и понимал, что поддерживать арендатора, чужака, глупо - ему-то тут жить, но будучи борцом за правду, честно ответил, что было сказано «я бы ее на танцы пригласил», и тоже после слова «ее» слегка запнулся. Брюс опять ушел в дом ни слова не говоря, но потому, как он размахивал «Калашниковым», было ясно что он хочет сказать.

Прошло еще несколько дней страшного затишья. Никто не знал как будет действовать Брюс со свиньей. Вдруг, откуда ни возьмись, с сиреной и мигалками подъезжают семь полицейских машин и три грузовика с FBI, останавливаются прямо между владениями Майка с серьгой и Брюса со свиньей, над ними зависает военный вертолет (т.е. все происходит как раз у ворот никарагуанца), и в мощный громкоговоритель требуют открыть, потому что, будто бы, у них есть разрешение на обыск. При этом все попрятались за борта своих пуленепробиваемых Фордов, наведя на тщедушный вагончик никарагуанца свои автоматы.

Тот и не думал открывать, сидел и ждал что будет. Тогда полицейские не растерялись и позвонили слесарю Крэгу, известному мастеру с болота Семинола. Через пару часов он явился с автогеном в одной руке и бутылочкой пива в другой, на него надели бронежилет и он, покачиваясь, пошел к воротам разрезать навесной замок.

После того, как ворота были открыты, тридцать человек в черном выскочили из грузовиков и кинулись к птичнику, вытащив оттуда трех дохлых петухов и никарагуанца уже в наручниках. Оказалось, что ему инкриминируют жестокое обращение с животными, потому что он устраивал петушиные бои. Майк и Брюс вздохнули с облегчением: никогда ведь не знаешь в чем тебя могут обвинить.

Через несколько дней у никарагуанца все уладилось: его выпустили под залог до суда. Залог он заплатил сам, рассматривая его, как откуп от тюрьмы, и уехал в Манагуа, поручив страховой компании «21 век», продать его ферму и переслать деньги на его манагуанский счет.

Вскоре после этого Брюс со свиньей пригласил Майка и нэнсиного Брюса к себе для переговоров. Пива было мало, угощение – только, чтобы подчеркнуть невраждебность предстоящего разговора, никаких жареных кроликов или, тем более, крокодилов на гриле, так только – чипсы да гвакамола.
Стив жег костер возле дома и беспокойно поглядывал на собрание, время от времени стреляя в пробегающего кролика.

Какое-то время пили молча, когда напряжение к десятой бутылочке немного спало, Стив произнес краткую речь, из которой следовало, что иметь рядом с собой такого соседа, как Стив, нежелательно: он не придерживается правил пожарной безопасности и из-за него все могут сгореть. Все молчали. К пятнадцатой бутылочке Майк и нэнсин Брюс осознали сказанное. Майк обрадовался и предложил сейчас же позвонить пожарным. Нэнсин Брюс молчал. Как борец за правду, он бы не должен был настаивать на изгнании Стива. Все молчали. К двадцатой бутылочке нэнсин Брюс подумал, что все так, Стив сказал правду, но ведь он арендатор и сможет арендовать в другом месте, а они все хозяева и им здесь жить. Уже двадцать первыми бутылочками все чокнулись и каждый вынул из кармана телефон, набрал 911 и закричал: Пожар! Графство Киссимисси, болото Оцеола, в доме Джона, что уехал в город, который арендует водопроводчик Стив – пожар. После чего спокойно разошлись по своим владениям.

Стиву пришлось убраться в соседнее болото. Брюс с Нэнси купили домик подешевле через две улицы, а Брюс со свиньей крайне редко здоровается с Майком с серьгой, так как их разделяют пять акров соседнего участка. .

« HOME