Китайские узоры нашего повествования Однажды в Китай-городе Сан Франциско родилась маленькая китайская девочка Сунь-Ко по фамилии Ха. В их небольшой пропахшей чимчей квартирке с облупленными стенами проживало так много народу, что ни о какой мебели не могло быть и речи. Достаточно сказать, что когда все они ложились спать на циновки, постеленные прямо на пол, картина напоминала поле брани в Нанкине. Почти все проживавшие в ней люди носили фамилию Ха, кроме одного дедушки, который утверждал, что он их знать не знает и знать не хочет, и что его фамилия Ма. Никто бы не взялся утверждать категорически – свой он или нет, оттого что одних только дедушек у них насчитывалось около двух дюжин, не говоря уже о бабушках, тетях, дядях, племянниках, золовках, тещах и деверях.
Когда Сунь-Ко немного подросла, она стала замечать, что тяготится теснотой в своем родном доме, но ей казалось, что никто другой никакого дискомфорта не испытывал, по крайней мере она не слышала чтобы кто-то жаловался.

В этой семье почти все взрослые тети и дяди ездили на Мерседесах. Сунь-Ко очень рано поняла, что если китаец желает быть уважаемым человеком, то он не может позволить себе другой марки. Вот почему каждый в городе знал, что если впереди него на дороге происходит что-то странное и главным предметом смятения является Мерседес, на малой скорости вытворяющий странные движения, и при этом за рулем никого не видно, то особенно беспокоиться не надо. А надо собрать всю свою волю в кулак и, искусно маневрируя, продвинуться как можно дальше от вышеуказанного автомобиля. Ровному отношению китайцев к людям прочих национальностей это не мешало, прочие же начинали нервничать, дергаться, пытаясь вырваться на другую полосу, объехать на крутом повороте, одновременно жестами выражая отношение к владельцу Мерседеса, или искать трясущимися руками хабарик или нитроглицерин, можно себе представить, что из этого выходило. Злые языки утверждали, что специальный разрез глаз не дает им видеть вокруг себя ничего кроме узкой полосы прямо впереди себя, и что каждому китайцу следует присылать по две телефонные книги. В это самое время водители Мерседесов неторопливо ехали себе по своим делам, глубоко погрузившись в нирвану, а иные еще и в позе лотоса. Естественно, что при таком положении дел к 2005 году китайцев в городе стало больше половины от общего населения. Создавалось впечатление, что им самим это нравится все меньше и меньше – они, как правило, были сильны в арифметике и потому боялись, что к 2050 году вся Америка станет как Китай, и тогда, получается, зачем они рисковали жизнью, чтобы из него удрать. Хотя у геев на этот счет было другое мнение - они считали, что китайцев будет только половина, а все остальные люди будут геями. Вообще, как все провинциалы, санфранцисканцы чаще всего мыслили мировыми масштабами, хотя не всегда представляли истинное положение вещей в соседнем графстве.

Маленькая Сунь-Ко была не по годам серьезным ребенком, она много думала о разных важных вещах: почему китайцу можно ездить только на Мерседесе? Почему совсем неважно на какой работе он работает? Почему так много людей живет в их квартире? Почему нельзя задавать таких вопросов маме? Почему дедушка Ма над всеми ними смеется и охотно отвечает на эти вопросы, но сам от них не уезжает?
Ответы дедушки были мудрыми (каждый китайский дедушка должен был быть мудрецом к концу жизни, а иначе семья отправляла его на родину и бог весь чем там кончалась его жизнь). Он говорил, что Мер-сядзинь значит «божественная колесница», что, на самом деле, автомобиль разработали для белых людей пленные китайцы, что, покупая его, китаец прославляет свою нацию, одновременно пользуясь надежным средством передвижения (для себя же делали). Где китаец работает, - объяснял он – это, наоборот, самое важное, так как на работе проходит вся его жизнь. Так, например, не секрет, что почти все работают в ресторанах или в прачечных, так что же может быть лучше? Вкусная еда и чистая одежда, разве это не основное, к чему стремиться человек? Кроме желания постичь мир, конечно. Но для этого есть опиумные подвальчики. Поработал в прачечной – и постигай, в свободное от работы время.
То, что живут все вместе – это хорошо, говорил Ма, посвистывая (сю, сю) сквозь пространство между последними двумя зубами, а то, что внучка считает, что их слишком много – это совсем не так, вот у них в Чунцине по-настоящему было тесно, так, что даже Верховный Отец издал приказ оставлять только каждую десятую родившуюся девочку в семье, а остальных сажать в маленькие бумажные лодочки с розовыми свечами и отпускать вниз по Янцзы.

После разговоров с дедушкой у Сунь-Ко возникало еще больше вопросов, что помогало ей скоротать время, например, почему при таком количестве прачечных в Китай-городе, это - единственное место, где можно увидеть веревки, протянутые от дома к дому, на которых сушится серое, неприглядное белье? Или почему его жителям запретили укреплять свои веревки на пирамиде здания Транс Америка, а им так удобно было – пирамида большая, места всем хватало? Или что было бы, если бы она не оказалась десятой девочкой в семье, и они по-прежнему жили бы на берегах Желтой Реки?

Почетной должностью для китайской бабушки считалось собирание тары. Для этого ей выдавалась национальная одежда из шелка, бархатные тапочки с вышитыми на них драконами, расписная шапка-зонтик для защиты от дождя и птиц, специальный инструмент – длинные щипцы для доставания банок из городских урн, и набор больших мусорных мешков, которые потом связывались друг с другом и взваливались на плечо. Тащить их в гору было не так уж сподручно - ведь наш городок весь на холмах, зато чтобы спуститься, бабушки просто садились на них верхом и отлично съезжали вниз, как на салазках, весело позвякивая бутылками и банками. Их работе многие завидовали. Однако, у Сунь-Ко оказался вредный характер, иначе чем же можно было объяснить, что она не хотела быть ни судомойкой, ни прачкой, когда вырастет и, даже потом, став бабушкой (что должно было случиться очень нескоро), не хотела собирать бутылки!

Ее не взяли в школу в Китай-городе потому, что в ней давно уже не было места для тех, кто не мог подарить ее директору Мерседес. Казалось бы, зачем директору столько Мерседесов, но даже маленькие дети знали: у директоров бывает гораздо больше родственников, чем у простых людей, и каждому нужно по машине. И тогда бедной Сунь-Ко пришлось идти в Большой Сан Франциско, который расстилался за чертой привычной ей жизни. Было довольно страшно поначалу – и дети и учителя, которые не были китайцами, казались очень даже жуткими, но все же больше половины в классе все равно были свои. Сунь-Ко училась хорошо, а как же иначе – не будешь учиться хорошо – не купишь мерседес, не купишь мерседес - не возьмут в прачечную, не возьмут в прачечную – никто тебя не будет уважать, не будут уважать – отправят в Китай, отправят в Китай - посадят на бумажный кораблик и пустят вниз по Желтой реке... Сунь-Ко не могла похвастаться ни хорошей памятью, ни способностями к каким-нибудь определенным предметам, оттого и приходилось ей весь день просиживать за учебниками. Конечно, при таком количестве людей в квартире нечего было и думать, чтобы учить в ней уроки, и Сунь-Ко нашла выход: она пряталась в ящичке для маленьких, ненужных вещичек (хорошо, что она сама была такая маленькая), а когда закрывали школу, занималась допоздна пользуясь светом луны и уличного фонаря. Получала она только самые высокие оценки, но если случалось так, что ей ставили Би, а не Эй, то она сама себя наказывала. Однажды она заметила, что иногда забывает наказать себя, тогда она не только завела записную книжку, где записывала свои провинности, но и попросила отличницу Минхуэй следить за ней, а затем строго судить ее проступки и, с учетом раскаяния, решительно наказывать за них.

Однажды белая девочка Цинтия Перл вдруг пригласила ее и еще десять девочек и мальчиков из класса к себе на батмицву. Сначала все отправились в какой-то потешный храм, где лама с удивительной прической служил странную службу, а потом дети уселись в лимузин и поехали на праздничный обед к ней домой. Вот тут Сунь-Ко и поняла, что она хочет стать адвокатом, когда вырастет. Как папа Цинтии. Что делает этот самый адвокат, она не поняла, но увидев, что всего три человека проживают в роскошном трехэтажном доме на горе, прямо под которой плещется океан, она решила, что такая работа ей подойдет. Кроме того оказалось, что леди Перл никогда не работала ни в ресторане, ни в прачечной, и что Цинтия тоже не хочет этим заниматься, и что, даже когда они обе станут бабушками, они не будут собирать бутылки. «Вот это жизнь!» - подумала Сунь-Ко и решила, что добьется такой же, чего бы это ей ни стоило. Не теряя времени даром, она отыскала в лабиринтах дома самого господина Перла, и так его и спросила: «Не откажите в милости объяснить, господин Джеймс Эм Перл (так было написано на медной табличке), что нужно для того, чтобы стать таким адвокатом, как вы?» Тот пожал плечами, улыбнулся и сказал, - «кроме «а идише копф» у меня ничего не было», - и исчез, не удосужившись объяснить, что это такое. Но Сунь-Ко не расстроилась, она знала, что в городской библиотеке можно найти все, и скорее записала эти магические слова в своей маленькой записной книжке для наказаний.

Разобраться с магическими словами оказалось непросто, но Сунь-Ко была очень старательной девочкой. Она упорно училась, а по вечерам зарабатывала деньги на колледж у одного из дядьев в ресторане. Ее работа заключалась в защипывании ушек у пельменей Дим Сум, а иногда, сверхурочно, ей поручали вкладывать по одной горошине в центральный Вон Тон для украшения Пу Пу Плэйт. Мимо нее по конвейерной линии проплывали тысячи прозрачных Дим Сумов, чуть покачивая своими желейными боками, и она привычным движением защипывала и закручивала, защипывала и закручивала.
По выходным же она подрабатывала у матери золовки троюродного племянника в прачечной «Свежесть номер 2» (у нее была еще одна прачечная «Первая Свежесть»). Тут Сунь-Ко должна была в прибывшую из стирки одежду вдевать вешалки из тонкой проволоки, отчего правая ладонь у нее всегда была черной, и развешивать ее на подвесную конвейерную линию, двигающуюся со страшным скрежетом, когда она нажимала на большую желтую кнопку у нее под ногами. Оба родственника платили ей столько, что за восемьдесят лет работы она смогла бы накопить только на первый год обучения. Но поскольку другие возможности были пока скрыты от старательной Ко, она и за эту работу была благодарна и трудилась не покладая рук.

Шли годы. Ничего особенно не менялось в ее жизни. Она закончила школу, поступила в колледж. Узнала, что банк ей даст деньги в долг на учебу, и даже, если экономить (а она уж была мастером по этой части), то и на жизнь хватит. И она решила уйти из родительского дома, как не возмущались и не уговаривали ее родственники. Самое главное что она поняла – это то, что жить, как живут китайцы, она не хочет. Она сняла квартирку с одной спальней в плохоньком районе, зато не в китайском, и близко к обоим ее учебным заведениям, к колледжу и к ее будущей адвокатской школе. Гостиную она решила сдать и повесила объявление в китайском центре. Если бы она спросила себя почему не в своем же колледже или в адвокатской школе, то не смогла бы вразумительно ответить. Вот тогда и явился Мин Чанг Сонг, юный и талантливый студент, совсем недавно прибывший из Китая. Если идея сдачи комнаты не казалась Сунь-Ко таящей в себе какие-нибудь осложнения и, тем более, судьбоносные изменения в ее жизни, то студенту Чанг Сонгу такой вариант казался прямо-таки даром Небес. Дело в том, что учиться в Америку его послала Китайская Компартия, и, выучившись, он должен был вернуться обратно в Китай и работать в какой-то таинственной организации - впрочем, он догадывался в какой - чего ему совсем не хотелось делать. Он хоть и добился, благодаря своим талантам и протекции родственников, величайшего успеха у себя на родине, из-за чего и был удостоен такой чести, однако никакой уверенности в его будущем не было. Совсем наоборот: «Чем выше влезешь, тем дольше падать» говорила известная японская пословица, которая в Китае была самой часто повторяемой. И хотя талантливых студентов, вернувшихся с учебы из других стран не сажали в бумажные лодочки, однако и им были уготованы свои испытания.

Представляя себе их совместную жизнь, Чанг Сонг был уверен, что вскоре выучит английский в совершенстве, проводя долгие зимние вечера с ней на кухне, попивая жасминовый чай, который девушки так чудесно умеют заваривать, а главное, так красиво подавать. Он считал, что ему удастся славненько сэкономить на еде – ведь не станет же она себе одной готовить. Всем известно, что готовить на двоих гораздо выгоднее, чем на каждого по отдельности, и что китайские девушки такие чудесные хозяйки и совсем за центы могут готовить прямо-таки царскую еду. Он подумал, что если сам он тратит 40 долларов на еду, то когда это будет на двоих, может 30, а то и 25 долларов в месяц хватит. Все зависит от умения девушки. Он быстро подсчитал, что на чае и еде, и на том, что он займет проходную комнату, он выгадает, может до 70 долларов, и на том что ему не нужно будет платить за уроки английского (ну зачем же платить, если его будущая соседка его прекрасно знает!) Даже если она не станет по чему-либо давать ему настоящие уроки, то уж живя с ней бок о бок, проводя вечера за чашкой чая... и тогда он сможет купить себе вожделенный Хан Фуй, мечту всей его жизни. Обо всем остальном он даже думать не хотел, но все же, даже не думая, где-то там, глубоко в сознании, пусть и не выраженная словами, а была уверенность, что ему не составит труда покорить ее. А придет пора и станет ясно, что другого выхода нет, он и женится, а что? Тем более, если она окажется девушкой. Кто ему плохое слово скажет? Здесь его и не знает никто. Нет, конечно, работники посольства за ним следят, но ведь не за то они на него донос напишут, что она не девушкой за него замуж выходит! При этой мысли он заливался долгим, чуть жутковатым смехом не зависимо от того, где он в тот момент находился и чем занимался. Ничего, он найдет выход. Даже если в квартире поставят жуков, ну, а они, конечно, поставят, то ни о чем, кроме как о жасминовом чае, они от него не услышат - многие важные вещи в жизни делаются без слов.

Чанг Сонг принял бы за шутку, если бы ему сказали, что сам факт, что студентка сдала ему вторую комнату в двухкомнатной квартире, не является доказательством того, что она желает вступить с ним в какую бы то ни было связь. Он не поверил, когда в первый день, ближе к вечеру, мягко постучав в ее комнату и попросив приготовить жасминовый чай, он услышал, после продолжительной паузы, что она не употребляет чай, предпочитая ему веджи-смуси. С одной стороны – как гром с ясного неба – и мечта грубо разрушена и предательство национальных традиций - налицо. С другой стороны – она оказалась честной девушкой! Она не открыла ему двери по первому зову, значит, если он на ней женится, то уж будет уверен, что она порядочная! Он подбодрил себя, что его всего лишь ждут трудности, а к трудностям он был готов!

Несколько дней спустя, заметив, что его соседка еще ни разу ничего не готовила на их совместной кухне, вход в которую, к слову сказать, находился в его комнате, он решил с ней серьезно поговорить. Вызвав ее в коридор, он начал так: мой дорогой китайский друг, студентка, и многоуважаемый будущий жена и мать! Позволить меня поговорить с вас о неудобно ходить через моя комната, но для честная девушка найти выход, она только просить, и он являться дома только в один час, когда она закончить на кухне, или он повесить занавеску и она ходить туда-сюда, не видать его и себя не показывать, а он ее слушать-слушать, думать-думать и решить решение.

Она слушала его почти испуганно, два раза начинала говорить и замолкала, прежде чем ответить окончательно. Видно было, что она силится понять, что ему от нее нужно. Наконец она стала отвечать очень медленно, внятно выговаривая каждое слово, словно проблема была в том, что он ее произношения не понимает, словно он был глухой и немой, но она старалась быть предельно вежливой, и вот что из этого получилось:

- Послушай, Чанг Сонг, я не очень хорошо понимаю, чего тебе от меня нужно, но в одном я уверена на 100 процентов: у меня совершенно нет времени для совместного времяпрепровождения, понимаешь? Ни для чая, ни для риса, ни для разговоров! Ноль! Я хочу тебя видеть и слышать один раз в месяц, когда ты мне принесешь чек на 350 долларов.

А он, хоть и опешил, но не настолько, чтобы не ответить по делу:
- На 330.
- Что?
- На 330, потому, что я жить в комнате, где ты проходить...
- Повторяю, когда ты принесешь чек на 350 долларов. Или проваливай.
- Хорошо. Но какой справедливость?
- ...
- Хорошо. 350 долларов.
- До свидания, Чанг Сонг.
- До свидания Сунь-Ко...
Шли годы, Чанг Сонг был терпелив и мужествен. Теперь Сунь-Ко уже разговаривала с ним иногда при встрече, пару раз попробовала его жасминовый чай, когда он ее очень упрашивал, а недавно – это было почти чудом, он уговорил ее посмотреть самый знаменитый народный фильм, который бесплатно крутили в китайском центре. Оставался только год до того страшного выбора, который придется ему совершить, причем и оставаться и уезжать было почти одинаково страшно. Однако, если не считать похода в кино, собственно к женитьбе Чанг Сонг все равно продвинулся слишком мало и он предпринял еще одну попытку соблазнить свою соседку. Ради этого он очень коротко постригся, попросив парикмахершу освежить крепким одеколоном, надел свой единственный костюм, предназначавшийся только для свадеб, похорон и экзаменов, и отправился к Сискинду. А к кому же еще? - рассуждал он, - отца, учителя или духовного наставника у него здесь не было, не идти же в консулат, к своим врагам, в конце концов! Сискинда он считал своим непосредственным начальником, ведь он был солидного возраста гражданин и занимал должность менеджера в доме, где Чанг Сонг проживал вот уже три года.

Когда Чанг Сонг постучал в его дверь, Сискинд ел макароны с сыром из небольшого эмалированного тазика. К слову сказать, ничего он так больше не любил в своей жизни, как это бесхитростное, доступное и такое душевное блюдо. Конечно, Сискинд видел в кино, как они жеманно накалывают вилкой, вертят, крутят, что-то ножичком выделывают, но он был мужчина бывалый, не такой, которому лапшу на уши вешают, он понимал, что все это для безмозглых дураков показывают, для придания пущего интереса и загадочности этим актрискам и фаготам, а на самом деле, когда их никто не видит, забираются к себе в угол, поближе к телевизору, и прямо из тазика, помогая, конечно вилкой, но разве в ней дело! Вся прелесть, весь смысл заключался в том, что когда тебя никто не видит, ты как бы сродняешься с ним, урчишь, весь вымазанный кетчупом, облизываешь пальцы, блаженствуешь, постигаешь высший смысл и зачем ты вообще здесь, на этой земле. Когда же наступает печальный момент, «синдром пустого тазика», как называл это состояние сам Сискинд, несмотря на то, что чувствуешь, что давно объелся, все равно грустишь какое-то время, чувствуешь душевную опустошенность, одиночество, желание побежать, скорее сварить еще, продолжить пир, но вскоре приходит усталость, веки тяжелеют, ты их прикрываешь и только слышишь успокаивающее журчание СиЭнЭн: тропический циклон Катрина... множество бездомных и десятки погибших... война в Ираке... взрыв возле полицейского участка... десятки погибших... точечная бомбардировка в секторе Газа... негодующие сторонники Хамаса... десятки погибших. Выходил он из такой дремы, только когда наконец объявляли о тысячах погибших, но бывало это крайне редко, и Сискинд спокойно дремал, нежно склонив свою большую голову к уютному, круглому, как глобус, животу.

Когда жильцы стучали в его дверь, он всегда негромко ругался, ковыляя по коридору, заваленному всякой всячиной, необходимой для поддержания дома в правильной кондиции, спотыкаясь время от времени то о банку с краской, то о швабру, которые обычно задевали что-то еще, и все начинало рушиться, падали гаечные ключи, небольшие ломики, коробочки с гвоздями, или, наоборот, «Все для начинающего маляра». Сискинд, сам по себе мужчина крупного размера, начинал метаться между падающими предметами, а это в свою очередь вызывало падение более крупных вещей: двери, снятой с петель, стопудовой люстры для главного входа, да мало ли чего еще. Их грохот, звон, хлюпанье и скрежет заглушали мягкое брюзжание менеджера, который ругал жильцов за отсутствие культуры и элементарного понятия приличий, нежелание пользоваться телефоном и за общую бестолковость, а иначе, «какой же умный человек сам себе туалет прочинить не может», старался все же добраться до двери и «посмотреть в глаза этому безмозглому идиоту». Но когда жильцы бывали настолько глупы, чтобы не понять, что никого не следует трогать во время принятия пищи (так эти мозгляки называли то, что происходило за закрытыми дверями между Сискиндом и макаронами), то навек, сами того не ведая, становились его смертными врагами.

Открывая дверь жильцам в такой ситуации, Сискинд не говорил ни «здрасьте», ни «как поживаете», а угрюмо ждал, что скажет жилец:

- Уважаемая менеджер нашего дома, - сказал с поклоном Чанг Сонг, - разреши-ка мне говорить весьма важная речь!
Сискинд молчал, едва сдерживая желание разорвать жильца на части.
- Мне настал беда. Девушка, ты знаешь Ха Сунь-Ко, комната номер 26, сказал, что меня отвергать. Но как отвергать? Ай, беда! Мы вместе жить уже три года! Мы вместе чай пить. Ей никто замуж не идти за то! И мне никак нельзя в Китай! Пожалуйста, уважаемая начальник, ты иметь опыт для свои года, нет у меня здесь ни отец, ни духовный наставник, ты мне помогать, ты ее уговорить для Чанг Сонг!..

Сискинд просто не мог найти слов! Макароны встали у него в груди от нахлынувших на него чувств! С одной стороны, конечно, хотелось убить китайца, но, с другой стороны, любопытство пополам с брезгливостью и негодованием стало захлестывать видавшего виды человека в летах, а такое он все же слышал впервые.

- К-как ты сказал?! Я?! Ее?! Уговаривать?! Чтобы она... что?!
- Понимать, старший товарищ! Я жениться, а же не так для гулять!, - стал оправдываться Чанг Сонг. Жизнь или смерть решать!, - возвысил он голос почти до сопрано, кланяясь все ниже и ниже.

Поскольку тут Сискинда все же отпустило чувство голода, он слегка обмяк и на мгновение ему показалось, что по телевизору показывают фильм про войну во Вьетнаме. Там всегда бывала сцена, где один, все же неплохой вьетнамец, дает нашему раненому солдату напиться с таким дурацким лепетом, приседаниями и прочими ужимками. Менеджер прикрыл отяжелевшие глаза, сказал свое излюбленное «напишите заявление» и отчалил в свою «телевизионную», узкое пространство с плюшевым диваном, телевизором и подобием журнального стола, заваленного предметами первой необходимости, включая синенький тазик, в котором еще покоилось несколько остывших макаронин. Какое-то время в его груди еще клокотали обрывки невысказанных китайцу замечаний и разных умных и язвительных советов, но вскоре СиЭнЭн его кое-как убаюкало и он задремал, успокоенный ураганами, морами, лагерями для беженцев и взрывами на рынках далеких городов.

От такой неудачи решимости у Чанг Сонга не убавилась. После того, как дверь менеджера перед его носом захлопнулась, он, разъяренный, влетел без стука в комнату Сунь-Ко и закричал, не обращая внимания на то, что глаза ее как-то слишком далеко выкатились наружу, что он ее бросать, что она оставаться, и что ее никто замуж не брать, но, не видя никакого результата, сам заплакал и стал решительно собирать свои вещи в большой тряпичный баул, сшитый для него всем миром для поездки в далекую, враждебную Америку. Он еще пугал девушку, что сейчас же уйдет и никогда она его больше не увидит, что за него любая девица пойдет, стоит ему только поманить, но потом успокоился, затих и какое-то время лежал на циновке, прижав коленки к подбородку и обдумывая свой дальнейший путь к спасению. Стало ясно, что нужна другая девушка, что теперь он будет снимать квартиру с умом, а не так - с головой, да в омут. Он сначала девушку проверит во всех отношениях. Потребует характеристику из колледжа, и с родителями все обсудит, а не такую без роду без племени, взять - и поселить к себе, - думал он, совсем забыв, как это было на самом деле. Да и что удивительного, ведь прошла целая вечность в этой трудной, чуждой стране. Вообще, Чанг Сонг еще подумает, он ведь никому ничего не обещал - ни жениться, ни оставаться! Он сладко улыбнулся, подложил кулачок под голову и уснул, и ему приснился его родной дом, маленькая-премаленькая мать, протягивающая ему с улыбкой крохотный красный флажок на короткой деревянной палочке.

Когда суетливый сосед съехал, Сунь-Ко решила никому больше не сдавать вторую комнату. Она серьезно призадумалась о своей личной жизни и даже согласилась познакомиться с одним молодым дантистом, про которого ей все твердила мать, названивая ей домой, как только подходила ее очередь пользоваться телефоном. Она подумала, что молодой человек может ей и подойти, вот он ведь тоже не пошел по стопам родителей с их прачечными и ресторанами. Они не только встретились, но и отчасти понравились друг другу. Родственники, отчаявшись было мечтать, что их маленькая Сунечка когда-нибудь заживет нормальной жизнью, уже потирали ручки и подсчитывали будущие расходы на приданое и свадьбу, уже вели переговоры с ее дядей, у которого она работала на защипке дим сумов, чтобы он по-свойски не экономил на дамплингах и потстикерах. Как вдруг дантист решительно воспротивился традиционной свадьбе и потребовал от Сунь-Ко безбрачного сожительства «для проверки чувств».

Девушка растерялась. Посоветоваться ей было не с кем - она точно знала, что родственники будут категорически против, а бывшие одноклассницы засмеют, книг она не читала (кроме толстых учебников по юриспруденции у нее была только еще одна книга – библия), в кино ей тоже некогда было ходить. Получалось, что она своим умом должна была все постичь. И она, подумав, предложила дантисту снять номер в самой дорогой гостинице, украсить его на манер спальни для новобрачных, с пожеланиями 100 детей и изобилия риса в их жизни, начертанными на алых ленточках и фонариках с позолотой, чтобы за дверью стояли брачные свидетели и с той и с другой стороны, и если жених найдет в ней какой-то изъян, то пусть прилюдно и укажет на то, что помешает скрепить их брак узами закона.

Дантист вскричал «это в двадцать-то первом веке!» и исчез, больше никто о нем никогда не слышал. Сунь-ко загрустила, купила себе маленькую собачку и изящную бамбуковую клетку-сумочку на Интернете, после чего решительно поступила в школу адвокатов. В конце концов, единственное, чего она на самом деле страстно желала – это стать такой же важной, такой же богатой и такой же независимой, как мистер Джеймс Эм Перл, купить гигантский дом на скале, встать однажды вот так, заложив руки за спину, поглядеть задумчиво на волны Тихого океана, бьющиеся покорно далеко внизу, и ответить какой-нибудь маленькой китайской (непременно китайской) девочке: «Как я добилась этого всего? Не знаю, у меня ничего не было, кроме...», - а волшебные слова сами придут к тому времени, не сомневалась она.

« HOME