Герасим

Одним весенним утром в ленинградском аэропорту два человека молчаливо наблюдали взлеты и посадки, ожидая рейса на Ташкент.

Один из них был лет двадцати трех, широкоплечий, с сонными, голубоватыми глазами, какие иногда встречаются в Прибалтике. На нем были кремленовые брюки, рубашка из гипюра и новенькие жмущие ботинки. Второй был лет под тридцать, небольшого роста, лысоватый и немного слишком старомодный.

Среди пассажиров рейса Ленинград-Ташкент, стоящих в очереди на посадку, конечно, были и узбеки в шелковых халатах, однако чаще это были люди, одетые как будто в европейскую одежду: рубашки, непременно белые, застегнутые на все пуговицы, подчеркивали желтые, засушенные на солнце лица, и темные костюмы, под которыми могли быть сапоги или солдатские ботинки.

И русские, живушие в Узбекистане много лет - те по одежде и повадкам тоже совершенно не как россияне, и замечательно, что лицами похожи чем-то на узбеков. Возможно, что природа (сочетание жары, степей, еды и прочего, присущего лишь тем местам) влияет. Ну и, конечно же, как в каждой очереди на посадку - так называемые "командировочные" люди. Портфель, костюм коричневый, частенько лысина от трудной жизни на колесах и степенные повадки. А также множество военных.

Двух этих молодых людей едва ли можно было отнести к командировочному люду, хотя они должны были лететь по делу и явно не являлись жителями Узбекистана: того, что был поменьше ростом, звали Гена Кант. Он, правда, не бывал знаком с людьми, которые слыхали про Иммануила Канта, и то, что внешностью своей он чрезвычайно походил на Бонапарта, то разве-что Артурас только и заметил: квадратная, особым образом лысеющая голова, такая незначительность фигуры, прямой короткий нос завоевателя - да если б был он и самим Наполеоном, ну кто б его узнал, одетым в мятый пыльник фабрики "Советский треугольник"?

Он с детства занимался боксом с паразительным упорством "чтоб бить высоких ростом" и добился замечательных успехов. Любимым развлеченьем его было иногда ввязаться в драку с человеком на голову выше и уложить его одним ударом точно в центр подбородка.

Голубоглазый - был латыш наполовину. По настоящему - он был Артурас Валдис (такие имена всегда топорщатся нелепо среди повседневной русской речи), но кто-то раз заметил из друзей, что он кормил бездомных кошек и прозвал его Герасимом и сразу эта кличка привязалась. Родился в Латвии. Потом отца перевели на службу в Ленинград.

Герасим по характеру был мягок, вежливость его казалась иногда насмешкой и не вязалась с повседневной жизнью так же, как и имя. Так, стюардессам, например, он говорил "сударыня, нельзя ли как-нибудь разжиться чашкой кофе". Чем очень потешал приятеля, а стюардессы обижались. Он никогда не вмешивался в драку, если не было какой-нибудь особенной причины, однако же, на всякий случай, он носил всегда на поясе ремень, который назывался "шлевка" - цепь велосипедную с наточенными звеньями по краю.

Тут, наконец, была объявлена посадка. Герасим подхватил свой чемодан из заменителя под кожу, и Кант с матерчатой, засаленной до блеска, спортивной

Летели около восьми часов. Герасим мучился, смотрел в окно, бродил между рядами. Стал думать о приятеле, который спал, открыв по стариковски рот и издавая носом жалобные звуки. Ворочался, не просыпаясь в неудобном кресле... Они затеяли впервые это дело, вернее, он затеял его сам, узнав все от соседа по бараку и, конечно, соблазнил вконец озлобленного официанта Гену. Да и не трудно было...

Когда, вернувшись из тюрьмы, он встретил Лешу во дворе, его двоюродного брата, как-будто все было как в детстве, только очень скоро отношенья натянулись: Леша был все тот же, и казался потому ... нелепым. Он напоминал заброшенный дневник, который робко обнажает детские переживанья и читать их много лет спустя немножко стыдно... Наверное тюрьма все изменила.

Но как-то Леша притащил его к Герасиму и Кант, не слишком разговорчивый обычно, вдруг поведал, что сидел в тюрьме за драку и спросил его, как он попался. Герасиму ужасно не понравилось все это, но все же он не чувствовал к нему и неприязни - ну мало-ли, иной раз - это просто дело чести проучить какую-нибудь сволочь. Его насторожила откровенность, и статья хоть не позорная, но в лагере приобретается привычка о себе помалкивать и не расспрашивать соседа. "Запомни, - в первые же дни сказал сосед по нарам с перекошенным зловонным ртом, - здесь все невинны..."

Расспрашивали старые приятели, наверно, в ожидании услышать страшные истории и приключенья. Ну как им было объяснить, что лагерь - это скука, Годы Скуки и мелкие поползновенья выжить - перевыполняешь план по выпрямлению гвоздей и получаешь луковицу, в качестве награды. Доволен, как весенний пес - какие-никакие зубы сохранишь до времени, когда ты выйдешь на свободу... конечно, если их не выбьют. Но Кант рассказывал с хорошим юмором о множестве работ, куда "нормальные" устраиваться не пойдут - поэтому его туда и брали с записью "освободился". Потом вот стало ясно, что, работая официантом, можно заработать много денег, а потом уволиться надолго и пожить, когда никто тобой не помыкает (естественно, он это выражение переводил на искренний язык Обводного канала).

... Желанье выспаться Герасима преследовало, кажется, всегда и представление о высшем счастьи заключалось в том, чтобы проснуться на секунду и почувствовать, что спал и видел тихий сон и тут же погрузиться в него снова.

Однажды он, шутя, сказал об этом Канту, тот ответил, что это и его единственное сильное желание. Тогда-то вот Герасим и подумал: "Есть в нем что-то человеческое". Очень тяготило то, что все, кроме него "с охотцой на любимую работу спозаранку". Он ненавидел уголовников, но "правильных" терпеть не мог, считал, что ложь и ханжество стоит за послушаньем. Он вскоре стал захаживать в тот ресторан, где Кант работал и сидел в углу за чашкой кофе, пока не будет времени у Канта посидеть-поговорить немного.

В один прекрасный день Герасима не взяли на работу из-за того, что он менял их очень часто. Он понимал, что и на следущей работе будет тяжело и грязно, но очень был большой соблазн уволиться, еще раз открывать тяжелые ворота на свободу ранним утром и видеть чуть в тумане лица тех, которые остались, смотрят в след угрюмо, продолжая машинально дергать рукоятку громыхающего штампа. Ходили слухи, что вернувшихся из лагерей не будут больше брать, спустя пол года их осудят всех за "тунеядство" и отправят осушать болота. Герасим верил.

Тут и находила на него сонливость, когда хотелось с головой залезть под одеяло, но вот.... квартира полная "сознательных" людей - отличница сестра стихи разучивает громко, вот брат в трусах и майке приседает, отжимается и поднимает гири , вот папа, громко напевая "Широка страна моя родная" чистит зубы и только лишь Артураса завидит, как неиссякаемый поток нравоучений брюзгливо заполняет все пространство. И мать с таким лицом суровым, как плакат "Ты записался в добровольцы?!" говорит: ну как ты мог так жизнь испортить нам, которые тебя поили и кормили! Ведь разве этому тебя учили в нашем доме? И только бабушка, теперь всегда лежащая на раскладушке в коридоре иной раз подзовет, когда никто не видит, и хитро улыбаясь ртом беззубым, даст копеек двадцать. А иногда и рубль.

Она отвергнута за то, что верит в Бога и за то, что иногда забудется и начинает свой рассказ о том, как было хорошо, когда в родительском поместье они детьми играли в нарды, писали легкие стихи , дурачась, пели арии из опер, а надоест, то все на речку побегут гурьбой купаться, кроме гувернантки-немки, которая старалась делать вид, что не нужны ей детские забавы и томилась в одиночестве под зонтиком из тонких кружев.

Ей запретили говорить и все кричали хором: "за-мол-чи-и-и", когда она забудется и вдруг "ударится в воспоминанья", да и при каждом случае ей поминали, что она является позором для семьи и что недаром ее брата расстреляли - "он, видите-ли, не желал отдать свое поместье! Да никогда и не было поместья, это бред. В дурдом сдадим, тогда расскажешь там соседям по палате!"

Когда Герасим возвратился и узнал, что нету больше бабушки, вдруг стало ясно, что и дом чужой и сам он всех терпеть не может и они его... Да, нужно уходить, снимать квартиру... не понятно только было где взять денег.

И вот он в этом самолете. Решился на такое дело, от которого вся жизнь могла перемениться. И вдруг опять задумался, а прав ли он? Ответ рождался словно из последних слов вопроса - "а прав..." и получалось будто в нем и адвокат и прокурор сидят в обнимку на одном и том же стуле. Он снова, в миллионный раз затеял спор с самим собой. Потом уснул почти перед посадкой.

Когда же вышли из прохладного аэропорта, то на мгновение лишились оба дара речи: жара, вдруг охватившая двух ленинградцев, глубоководных несъедобных рыб, заставила хватать горячий воздух ртами. Быстрее сбросили с себя пальто, которые сейчас же показались темными, пятнистыми хвостами, давай расстегивать рубашки, сразу же прилипшие к спине и тут же, не сговариваясь, двинулись искать скорей воды - лотки и автоматы с лимонадом.

Два пыльных автомата, взяв монеты, обманули и получив сначала кулаком, потом ногой от Канта, задрожали и стали издавать какие-то дающие надежду звуки, но не сдались! Они попробовали попросить воды в столовой - им сурово предложили заказать зеленый чай. Лотки на улице были с горячей пищей неизвестного происхожденья... и, делать нечего, усталые и злые, они, таща поклажу по земле, пошли на остановку...

У них был адрес к незнакомым людям, которые за небольшие деньги должны были им дать ночлег на одну ночь и указания, как ехать дальше, а также разные полезные советы, которые могли бы оказаться очень кстати для людей не местных.

Их звали Нюша и Павлуша. Сначала, получивши деньги, Павел сбегал в гастроном, принес бутылку и пригласил на ужин молодых людей, "разведать - как там в Ленинграде". И так, как кроме "хорошо и все нормально", сказать про город было нечего, и о знакомых, давших адрес тоже много не расскажешь, то ужин и не затянулся. Им постелили на большом балконе, что сначала неприятно удивило, но очень скоро они были этому ужасно рады - хозяин в темноте соседней комнаты пускал порывистые ветры и каждый раз жена ему пеняла: " Ну, Павлуша, что уж ты?" А он лениво отвечал: "Да так уж, Нюша, ну чего уж там.", - чем очень потешали ленинградцев, старавшихся смеяться сдержанно, чтобы хозяев не обидеть.

На утро их кормили завтраком - лепешки, овощи, посыпанные солью и... зеленый чай. Потом сказали как доехать до вокзала, что поезда идут два раза в день и утренний уже пропущен, а дневной уходит в час пятнадцать. А как приедут, спросят где базар и, если не найдут того, кого они там ищут, то в чайхане на улице Абдулхамида Сулеймана они должны спросить Хаким-заду, его все знают.

Пустились снова в путь. Сначала ехали по улицам Ташкента, удивлялись, что как будто город должен быть старинным , а выглядит он новеньким и ...русским. Кант и сказал язвительно на весь автобус: " куда ни плюнь, везде одна архитектура, как будто я опять в Бобруйске, или каком-нибудь... Холуйске!"

Все пассажиры обернулись и разглядывали их без выраженья, а один сказал: так вы, наверно, в первый раз в Ташкенте? Землетрясение было тут семь лет тому назад, не слышали? Так ничего почти-что не осталось, все заново построили, видать, что восстанавливать дороже. Смели бульдозерами камни в перемежку с мертвецами ... Я сам приехал в первые же дни работать как спасатель. Такая вонь стояла - матерь Божья! Тогда по новостям сказали: "множество погибших". Я думаю, погибли тысячи, а может и десятки тысяч. Такое было, что не передать. Что та война в кино - какой-то детский лепет по сравненью с этим."

Пока до поезда решили съесть чего-нибудь из местной кухни. Приглядывались и принюхивались к дымящейся еде, что ели за соседними столами. И заказали, наконец, шурпу - густой и острый суп томатный с овощами, который заедали ноном, (сухой лепешкой на воде). Попробовали и манты - пельмени овощные " с мясным духом", но раза в три побольше русских. А чай зеленый все же пить не стали.

Потом на поезде катили среди степи: поля, поля, нагнувшиеся люди, орудующие китменями от восхода до заката солнца, перепускающие воду из арыков. "Зады-зады, - дурачился Герасим, - Акым-зады, Махмуд-зады." И у обоих песня про бескрайние просто-о-ры под стук колес вертелась долго в голове, как оба и сознались под конец друг другу.

Измученные непривычным климатом и так и не желая жажду утолять горячим чаем, ругаясь, обливаясь потом, ожидали хоть какого-нибудь транспорта от поезда до главного базара, пока какой-то человек им не сказал, что он лишь в четырех кварталах.

Тащась вдоль многочисленных рядов, заваленных пучками, связками и гроздьями товаров, мешков, телег, ослов и бочек, покрытых странной белой пылью, они все больше изнывали от жары и, под конец, изрядно приуныли, не найдя того, кого искали.

Все отзывалось болью в голове - жара назойливым жужжаньем в ухе, базарный шум и воздух, как желе дрожащий в двух шагах и запахи базара. Они искали здесь сундучника Махмуда, да не нашли и стали спорить, что же делать дальше - искать ли, или отложить на завтра. Герасим был за то, что бы пойти в гостинницу, помыться и спокойно отдохнуть, а Кант настаивал, что раз приехали за делом - нужно делать, а уж потом идти искать где ночевать. Герасим вяло отбивался, пытаясь доказать, что если его хватит тепловой удар, то он умрет и Канту надо будет хлопотать о перевозе тела и никакого дела вообще не будет. И сам пошел расспрашивать "аборигенов" - где гостинница. Крестьяне пожимали острыми плечами в стеганных халатах и говорили: "Эй, какой гостинница, хороший человек? Такой тут нету.". Тогда уж даже Кант забеспокоился о будущем ночлеге и оба торопливо зашагали к чайхане на улице Абдулхамида Сулеймана.

Увидели издалека, что перед домом два помоста, построенных из досок, каждый с комнату величиной. На них сидели старые узбеки, скрестивши ноги, ели плов и пили чай зеленый из пиал. А на отдельном возвышении стояли дровяные самовары - гигантские, на два ведра воды по меньшей мере. И тут же выдавал чайханщик чайник с крышкой на веревке (для сохранности), куда он насыпал заварку на глазок, а кипяток сам посититель наливал из этих самоваров.

Зашли и тоже сели. С непривычки ноги не хотели слушаться и все никак не удавалось так их уложить, чтобы потом сидеть, не ерзая. Пришел чайханщик, подал еще плова этим старикам и Кант пощелкал пальцами и крикнул, передразнивая их акцент: "Эй ты, хороший человек, сюда бы тоже плова! Да побольше!" Чайханщик, словно не расслышав, стал крутиться возле самоваров... Проходит время, плова никакого не приносят. Герасим встал и подошел к нему:" А долго плова ждать?"

- Не понимай тебя - какой ты плова ждать?

- Да как же, сударь, слово "плов"-то вы должны уж понимать, ну - то, что старики едят. Продайте то же самое и нам!

- А-а-а! Плов твоя хотеть! Никак нельзя, заказывать его зараньше аксакалы!

Тут Кант подходит: "Как заранее заказывать? Имеется ввиду когда?"

- Да прошлая неделя.

- Прошлая неделя?! А где ж пожрать приезжему, тут нет нигде другого места! Так что же, если ты приезжий - сдохни с голоду? Ну, ладно, хорошо, гостеприимные народы Средней Азии, так пошутили славно, на тебе поверх всего пятерку, но уж обслужи нас побыстрее!

Чайханщик денег не берет и все твердит, что этот плов заказан кем-то, а есть вот "чай-печеники-конфетики" и только.

Герасим закатил глаза и больше не пытался спорить. А Кант, наоборот, приободрился и стал кричать, обильно сдабривая матом свою разгневанную речь и проклиная эту (бу-бу-бу) страну и называя ее жителей тупыми чурками и бу-бу-бу насрал-задами.

Тут кто-то из узбеков их позвал спокойным голосом отведать плова, поправив гостя, что не Насрал его зовут, а Насраил, ошибка, дескать, молодые люди... Кант только на мгновение задумался и бодро принял предложение. Герасим был смущен, но, чуть замешкавшись, подсел и он. Еще совсем немного внутренней борьбы с самим собой, что нужно есть руками и из "тазика", как выразился Кант, на самом деле глинянного блюда, наполненного ароматнейшей едой, и из которого еще четыре человека в шелковых халатах, подпоясавшихся вафельными полотенцами, подхватывали горстями плов. Но ели все с таким достоинством, что очень скоро и приятели решились.

И после пятой горсти страшный голод утолен, а гости стали вежливы и добродушны, они, уже прихлебывают чай совсем как старики, да и сидеть уже вполне удобно - они теперь заметили, что пол покрыт ковром и что барьер вдоль трех сторон помоста очень кстати - облокотиться можно и поставить чайную пиалу, пока зачерпываешь плов и, в сущности, узбеки эти неплохие, хотя, конечно, очень уж смешные: полотенца эти вафельные, тюбетейки завернули в полиэтилен. А что сказать про теплые кальсоны, торчащие из под их брюк и черные солдатские ботинки - это в такую-то погоду! Но вскоре обнаружилось, что все вокруг посмеиваются также добродушно и без видимой причины!

- А что такое? Что это за плов такой веселый?

- Да анаша, хороший человек, - им Насраил - зада, посмеиваясь, говорит, - а плов-та скусна тоже, очень скусна - спасибо дорогой Кудайберды, такой хороший кушанье готовит!

- Эй, старики, дак вы тут балуетесь анашой вот так вот? Как же не боитесь вы? У нас бы вы и первой горсти схавать не успели!

- Мы эта кушанье едим давно, и наши дедушки такая кушанья всегда - всегда варили. Работа делаем тяжелая, нам нада веселится после, отдыхать, хороший человек, канешна понимаешь!

- Хорошая у вас житуха! ... Тьфу, что это я такую чушь несу, кому охота в поле раком с четырех утра стоять, да на жаре! Конечно, от такой работы можно бу-бу-бу!,-и тихо так Герасиму,- я думаю, покорно - только ишаки и мудаки всю жизнь тянуть такую лямку согласятся!

- Да, вот поэтому нам можна, а для другие люди, русские, там у себя возить - нельзя!

Кант и Герасим стали шепотом друг другу что-то говорить и после этого одновременно громко рассмеялись.

- Не хорошо, ты громко говори, мы вместе все смеёмся!

- Да ничего смешного, а скажите, знаете ли вы Хаким-заду, который агрономом здесь работал?

Узбеки захихикали и быстро что-то стали говорить. Герасим понял это так, что нужно что-то объяснить и поспешил добавить, что знакомые из Ленинграда попросили передать ему подарок. Тогда один узбек сказал, что он живет в той стороне и их проводит. Беседа сильно оживилась и послышалось "Хаким-зада, Хаким-зада" и тон был то смешливый, то ругательный в их разговоре.

Тем временем Герасим просит показать Кудайберды где туалет и тот махнул рукой на деревянное сооруженье в конце двора и из которого он вскоре выскочил со смехом - оказывается, что песок и камешки им заменяли туалетную бумагу. Он где-то слышал о таком, но полагал, что речь идет о позапрошлом веке. Зато на доме, на большом крюке был чайник - нагибаешь и вода польется. Как радостно бывает иногда иметь возможность вымыть руки! Конечно, Кант не удержался от скабрезных шуток и долго обсуждал особенности местной гигиены.

Совсем стемнело. Полная луна миролюбиво осветила темную деревню. Друзья притихли, Кант подвинул сумку и уже было затеял задремать, как тут узбек тот стал прощаться и Кант с Герасимом, раскланявшись со всеми, молча побрели за ним, таща свою поклажу по дороге, покрытой толстым слоем белой пыли...

За полуразвалившимся забором стояла глинобитная избушка, они поблагодарили провожатого, но тот не уходил и хитро бормотал: " стучи, хороший человек, он дома". Кант протянул ему рублевую бумажку, старик обиделся, но продолжал стоять. Тогда Герасим постучал и вышел человек, спросил чего они хотят и услыхав, что из России, радостно стал приглашать зайти. А старику он что-то крикнул по-узбекски гневно, а тот, посмеиваясь, отвечал ехидно, чем очень рассердил Хакима и приятели стояли в ожидании- когда те кончат перепалку.

В избушке было, кажется, всего две комнаты, и обе безо всякой мебели, за исключением большого сундука. Но в стенах были ниши и в них сложены какие-то ковры и одеяла. И только фотографии застывших в напряженных позах родственников, раскрашенных нелепо по старинной моде, украшали это скромное жилище.

Зашла жена хозяина и, не представившись и не сказав ни слова, поставила поднос с горячим чаем. "Ты дай нам нон", -сказал хозяин. Тут она сняла с гвоздя лепешки и положила рядом на поднос. Глаза опущены под сросшимися черными бровями, замотана платком так, что трудно разглядеть лицо и в пиджаке мужском поверх цветного шелкового платья и шароваров. Потом она сложила в стороне два одеяла, коврик и подушки и так же молча удалилась.

- Скажите, как вы научились так по-русски говорить, почти-что без акцента?, - спросил из вежливости Кант.

- Так я учился в Ленинграде. Ну а до того я в армии служил в стройбате под Рязанью. Присаживайтесь, дорогие гости! Очень рад, так рад, ведь тут и разговаривать-то не с кем, разве ж это люди!

- Да вы не беспокойтесь, мы ведь только что из чайханы. Нас угощали там таким чудесным пловом!

- Ну, чай не помешает все равно! Да что и за беседа-то без угощенья!

Все сели на полу вокруг подноса, а Герасим говорит, что не захочет ли хозяин выпить, тут у них как раз припасена бутылка для беседы, если он не возражает. Хозяин радостно заулыбался, закричал жене: " Эй, Мухабат, давай стаканы!", которые и были тут же внесены все так же молча, а спустя еще минуту - овощи, посыпанные солью.

По первой выпили, Хаким и спрашивает:" Ну, а что же то за люди, которые послали вас ко мне?"

- Не знаю как и подступиться к разговору, - сказал Герасим, - нам дал ваш адрес Павел из Ташкента, он вам большой привет передает. А ищем мы сундучника Махмуда. Мы обошли базар сегодня десять раз, да не нашли, ни сундуков и ничего похожего. Не знаете, где нам его искать?

- Махмуда!?..., - видно было по лицу, что человеку очень любопытно, но он стесняется спросить зачем тот нужен, - ... он может быть расторговался раньше .... дело в том, что наш базар-то только раз в неделю, так что вы пойдите в следующее воскресенье, только надо встать пораньше утром.

- Вот это накололись! Что же делать тут неделю! Ведь это ж можно (бу-бу-бу)!

- А вы не беспокойтесь, дорогие гости, живите у меня. Я столько лет не разговаривал с людьми, я буду очень рад! И вы тут отдохнете, да полечитесь в песке, слыхали, может, про песок лечебный? Нет? Он очень знаменитый! Народ к нам приезжает ото всюду полечиться! Так оставайтесь!, - вскоре, увидав, что молодые люди вдребезги пьяны, ушел в другую комнату, еще раз пригласив остаться на неделю. Они расположились на ковре, и сразу же заснули.

Их разбудил хозяин, только начало светать и никого уж не было, когда они совсем проснулись. Тишина, залитый солнцем двор - совсем как-будто бы на даче. Набрали ведрами воды в арыке и плескались, потом проголодались и отправились к базару, решив оставить чемодан и прочее в избушке.

Деревня вся тянулась вдоль арыков. Немного дальше увидали почту, дом колхозного совета, милицию и магазин, в который, не сговариваясь, сразу повернули.

Прилавок подивил... отсутствием еды... а так уже мечталось и о бутербродах с колбасой и сыром и о лимонаде. Какое там! Разжились связками баранок и морской капустой. Еще купили две бутылки пива. Попросили, чтобы им открыли банки, но консервного ножа, конечно, не нашлось. Тогда достали нож карманный, раскромсали безобразно крышку и тут же на ступеньках магазина закусили, поддевая скользкие капустные лапшинки и поругивая местные привычки.

Кант сказал: " Заметил ты, что он немного встрепенулся, когда мы про сундучника ему сказали?".

- Да, я заметил. Ну и что ты думаешь? Боюсь, не заложил бы только, мы ведь, в сущности не знаем - что за человек.

- Кто, аграном? Ну нет, Лохматый Павла знает. Он не мог нас к стукачу отправить... побоится. Случись чего, так с этим Пашей ... вместе с Нюшей ... Тут может не один сундучник этим занимается, и вот чему не удивлюсь, что сам Хаким не прочь на нас немного заработать. Уж если можно тут открыто плов закусывать с такой приправой, то травка может быть на каждой крыше сушится у этих чурок.

- Однако, не взглянуть ли нам сначала на сундучника Махмуда, у нас ведь не написано на лбу, что мы его как раз и ищем. А за это время мы поймем, чем дышит наш хозяйчик.

- Дак, правильно, но кантоваться здесь неделю - это ж можно бу-бу-бу!

- Ну хорошо, так что ты предлагаешь? Кстати, слово то какое - "кант-оваться".

- Иди ты к черту. Знаешь что, давай прикупим пару пузырей, да и попробуем поговорить с Хакимом. Кроме этого, - все это время Кант зевал, - я бы подрыхнул до его прихода - жара меня размаривает. И потом - давай уважим, поживем недельку, видишь как соскучился мужик по людям. И считай, что это отпуск - загорай, валяйся, да мочись в арыке.

- Уж ты, голубчик, не мочись в арыке, они, мне кажется, чаек нам из него накипятили. Нигде ведь нет водопровода. Ну а так - ты прав ... Да тяжело, приехавши по делу, загорать... Но уж, видать, придется, выхода другого нету...

Хаким вернулся в середине дня, застал приятелей, дремавших под навесом во дворе, в хорошем расположении духа. Сказал, что днем жара и все здесь спят в такое время. Жена Хакима принесла опять все ту же незамысловатую еду и чай.

Хозяин рассказал историю целебного песка, что на краю деревни:

" У одного Бухарского султана была больная дочь. И так любил он дочь свою, что был готов отдать пол-царства, тому кто сможет вылечить ее. Он даже обещал ему отдать девицу в жены, а красотой она, конечно, затмевала всех красавиц царства. И нанял знаменитых докторов султан со всех концов земли, которые в заморских одеяньях толпились во дворце с утра до вечера. Но ей все было хуже. Тогда один купец сказал, что знает место он в Аравии далекой, где есть такой песок чудесной силы, который от любой болезни лечит.

И снаряжает обнадёженный султан огромный караван и посылает этого купца в далекий путь. Он только через год пришел обратно, груженный тяжело песком и был уже так близко, один лишь переход дневной остался, но скороход из Бухары принес печальнейшую новость: в тот день скончалась дочь султана. И бросили песок этот в том месте, где весть застала караван. А люди говорят - действительно песок лечебный, я сам недавно вылечил радикулит. Сидел три дня подряд, закопанный до поясницы."

Когда спустилось солнце, то Хаким их проводил на край деревни и там действительно было такое место, как пруд с песком, а окружала его самая обычная земля - сухая, серая, как и везде. Герасим с Кантом даже порезвились немного на песке - который, был на вид ну самый, что ни есть обыкновенный.

Когда же шли обратно, Кант не выдержал и снова попытался говорить с Хакимом про сундучника, нельзя ли, например, узнать где он живет, так может и не обязательно тогда торчать здесь целую неделю. Но тот уклончиво и так невнятно отвечал, что не в деревне он, а где-то там в райцентре, да и Герасим ему знаки подавал, что, мол не время говорить об этом.

Сошлись на том, что хорошо б едой какой-нибудь разжиться, а две бутылки уже есть и провести за разговором вечер. На что Хаким ответил, что уже сказал жене, чтоб плов устроила сегодня. В честь дорогих гостей.

Серьезным делом было приготовить плов в деревне, где холодильников, как оказалось, нету и в помине. Так вот, жена его должна была узнать, не режет ли в деревне кто-нибудь животное на мясо, что б обменять на трудодни какой-нибудь кусок на плов. Когда Герасим все это услышал, он сразу деньги стал давать, но тот обидчиво ответил, что для гостей уж как-нибудь и трудодней он наберет - с хозяина должно быть угощенье.

Хаким рассказывал свою историю в тот вечер - как, спустя семь лет, он после армии и выучившись на агронома, на родину вернулся. Как он понял, что за эти годы стал совсем другим. Что то простое обстоятельство, что он читает книги, делает его посмешищем на всю деревню. За то как он говорит и разные другие обретенные привычки его даже считают сумасшедшим. Представьте, тот старик, что проводил вас, мне кричал: " Эй ты, больной! Что, санитары за тобой приехали?" Да ... стало все чужим тут после возвращенья. Здесь не с кем мне поговорить - не только, что они меня считают за больного, но и я их презираю всех за дикость и необразованность и разговаривать мне с ними не о чем. Поверьте мне, ребята, это горько!

- А что ж бы вам не умотать назад в Россию?, - Кант посочувствовал Хакиму.

- Да как же, направленье получил из института - надо было ехать. А как потом вернешься - нет прописки, родственников нету. Да никак. Приехал, посидел один тут года три, да и женился. Я думаю, что вы не знаете, но тут не по любви и женятся - девиц из дома здесь не выпускают. Так вот до самой свадьбы взаперти сидит. Ни танцев, ни в кино - такого нет здесь и в помине.

- А как же люди женятся?

- А так, вот узнаёшь, что есть девица, ну идешь и сватаешься. Мне отдали что похуже так, как я и сам за сумасшедшего здесь прохожу. Ее никто не брал - ходили слухи о какой-то порче. Я думал, что, наверно, врут и взял. И ничего, уж много лет живем вдвоем. Она хорошая, детей вот только нету... Ну, а вы бы тоже рассказали о себе, кем вы работаете, или то, что сами захотите.

- Да что рассказывать - работаю официантом, женился, сыну уже девять лет. А сумасшедших и засранцев и вокруг меня хватает в Ленинграде.

- А я и вовсе не работаю, - Герасим постарался говорить об этом в шутку, - вот не берут. Как не берут? А тоже, вроде я как не нормальный, вот не могу работать долго там, где тяжело и грязно - сопротивляется весь организм, он у меня такой смышленный. Потом берет да и уходит, не спрося начальство. Потом проспит дня три подряд, чтоб только этих морд и грязи не видать подольше. А как проснется, так узнает, что уже уволен. Вот такая-вот петрушка...

- Такой никчемный организм, понимаешь, приятель отрастил на воле! Зефиры-марципаны только может кушать, - Кант стал подтрунивать над ним в который раз, но агроном не принял все это за шутку:

- А делать-то ты что умеешь?

- Я-то? Ничего ... вот разве языком трепаться. Поступил на философский факультет когда-то, вскоре оказался в длительной командировке, как Кант изволит выражаться, знаете - куда Макар телят ... Но вообще-то я уже работал плотником при жилконторе.

- Ну, что же, плотник дело не плохое! Так ты, наверно, хочешь опыт перенять - как делать сундуки? И очень хорошо, Махмуд сундучник знатный! Только я не помню, чтобы русские держали сундуки? Наверно, что-то новенькое в моде?

- Ну, ладно вам, Хаким, вы сами понимаете зачем он нужен.

- Конечно понимаю, только я хотел предупредить ...

- Скажу вам сразу, что все это только слухи и, может, правды в них, как и во всем, что здесь расскажут. Да только говорят, что он убийца... То, что он торгует, знают все, тут это есть ... но только для себя и для своих. И, как это сказать - традиция такая, нашим-то поэтому никто не запретит.

А продавать чужим - вот это нам нельзя, за это могут даже посадить. Махмуд, однако, продает и, говорят, бывало, что когда чужой к нему приходит договариваться на большие деньги, то он зовет его на кладбище, чтоб как-бы передать товар, а там его и убивает...

- Да что он, уж такой могучий, что-ли? Я не видел на базаре никого, кого бы забоялся!

- Да причем тут на базаре - и у нас бывают тоже силачи, - Хаким на сей раз возмутился за своих собратьев, - вон у нас был даже чемпион по боксу, разве не слыхали?

- Нет, не знаю, не слыхал, однако, люди разве ходят в одиночку на такое дело?

- Я, правда, ведь подробностей не знаю, но, однако, если таково его условие? Потом, хоть и вдвоем, он может их берет врасплох, кто знает?

- А нет ли тут кого другого, с кем бы можно было по-хорошему договориться ? Уж неужели тут один смельчак на всю округу?, - Герасим понял, что хозяин именно туда и клонит.

- Может есть...один хороший человек, да только вы должны немного погодить, не все так сразу.

- А долго ли годить? Конечно, отдых - хорошо, но мы, вобще-то здесь по делу.

- Давайте-ка, ребята, спите. Завтра мы еще успеем про дела, когда мы будем трезвые, - Хаким, конечно, просто выжидал, хотел понять про них - не стукачи ли. На самом деле, хоть и выпили бутылку, но никто особо не был пьян. А вот вторую не хотелось никому - жара одолевала.

На завтра, как всегда по утру, дом был пуст и Кант сказал: " ну вот и хорошо, давай валяться целый день, считай, что отпуск. А то пойдем в песок тот чудодейственный, хотя, на кой он нужен ... если он без моря.

Сегодня мы его раскрутим. Пусть дает другого человека. Я не знаю, но чутье подсказывает, что Хаким нормальный и не будет заморочек. Хотя, буб-ня, конечно, про убийцу страшного, сундучника Махмуда, скорей всего он сам не прочь бы заработать.

- Ты хочешь мне сказать, что согласишься ночью темной сам идти на кладбище, заметь - один - ведь таково условие! А там, положим, не какой-нибудь Махмудик, тощий старичек в халате (он, к примеру, оказался подставным лицом), а банда урок... и к тому же людоедов, а? Заметил, что в селе нет мяса? Ну, и что ты будешь делать?

- Да посыплюсь перцем.

- Ты, голубь, бы носки сменил.

- Зачем так баловать чуреков? Вот они, я думаю, с рождения не мылись - бани-то ведь нету в этом бу-бу-бу проклятом месте.

- Не может быть! Я, кстати, был бы и не против. А пойдем пройдемся - может и найдем - ведь делать нечего.

Отправились опять по той дороге, которая ведет к песку. Кругом пустынно. Увидали мужиков в одном дворе - один другого бреет. Подошли, узнали, что оказывается - это парикмахер местный, бреет будто-бы с таким искуством, что волосы потом не вырастают очень долго. Тут Кант стал поговаривать, что очень хочется побриться. Тот ответил - это будет стоить пятьдесят копеек.

- Как пятьдесят копеек, ты грабитель! У нас за восемь так обреют - будет зеркало, а не башка!

- Я не грабитель! Как я брею - две недели будешь гладкий! Садись, плати мне сорок! Только раз такой дешевка брею! Свой сын расказывать потом ты будешь!

- Ну нет, не надо тебе, Кантик, бриться. Ты и так напоминаешь чем-то проходимца, - Кант сразу же насупился и стал пихать Герасима шутя, но очень сильно. А тот, смеясь, и слабо защищаясь, продолжал выкрикивать, - я думаю, ты должен эти денежки потратить на свое образованье, ой ... придумал, Пушкина купи, нет, я, пожалуй, кое-что добавлю и купи, голубчик, скрипку! Ой! Ну ладно-ладно! Ну, пошли в песок плескаться! Кстати, мужики, тут баня есть?

- В райцентре есть, хороший человек, работает он только понедельник. Мы вчера ходили, да закрыт был на ремонте.

- Житуха тут у вас!

- Небось все вшивые, - но тут Герасим понял, что ругаться затевает Кант и поташил его быстрей и тот пробормотал уже под нос, - насрал-зады, чурекские вонючки.

- Пойдем в сельпо прикупим макаронов и что еще там попадется, чтоб не быть обузой бедному Хакиму.

- А бедный он или богатый, ты не знаешь, и если он делишки эти стряпает, то, может, он совсе-ем не бедный. Хотя, конечно, пустоте его фатерки можно только удивляться.

- Да я и сам аскет, уж я его прекрасно понимаю, - Герасим любит пошутить над собственными слабостями.

- Да, конечно, кроме марципанов на обед подайте только рябчиков и так, немножко ананасов! Мне, в сущности-то много и не надо, - дразнит Кант, который эти шутки уже знает.( А хорошо это - совместность шуток и тогда приятели по-детски рады, что друг друга понимают!)

- Так, чтобы пуховая перина и какой-нибудь совсем простой слуга, который помахал бы над кроватью, чтобы ветер сделался обыкновенный, а другого мне не надо.

- И так чтоб в этой койке, на перинке, какую-нибудь белую бы с толстой...

- Вы груб, Иммануилыч, бросьте! Вы порыв аскета только можете испортить!

Так, дурачась, накупили, что уж было в магазине и вернулись к полдню. У ворот столкнулись с агрономом, он сказал, что надо им поговорить. Зашли, уселились все вокруг подноса с чаем. Хаким молчал, видать, для пущей важности, но Кант с Герасимом молчали тоже, понимая, что должна быть некая торжественность в таком серьезном деле.

- Ну так вот, сказал Хаким, - понизив голос, - я нашел такого человека... Возможно, он захочет вас увидеть завтра ночью...

- Ночью! Почему же обязательно играться в эти игры!,- Герасиму не нравилось все это очень сильно, - почему нельзя пойти в какой-то парк и все при свете дня спокойно обсудить!

- Не знаю, что ты говоришь, хороший человек, - акцент Хакима вдруг значительно отяжелел, - во-первых нету никаких здесь парков! Во-вторых, не бойтесь, он-то человек семейный и поэтому не будет делать ничего такого.

- А никто тут не боится!, - вспетушился Кант, - и обязательно, не доверять, так только нам, а мы должны поверить в этого святого дядю и в его семейство! Но Герасим вдруг почувствовал анекдотичность этого всего и примирительно сказал:

- Ну, хорошо, спокойно можно объяснить - зачем же ночью?

- Ну, конечно, можно. Ночью ничего не видно и свидетели все рано здесь ложаться спать.

- Чудовищная простота! Они здесь детективов не читают!

- А я вам говорил, что не читают!

- Ну, положим. А встречаться не на кладбище, случайно?

- Нет. Пойдете просто по дороге. Он будет следить: идет ли кто за вами. Если нет - он перед самым его домом скажет: " поворачивай на-право" Вот вы и свернете. В доме отдаете деньги, он - товар. Теперь, вы мне должны сказать на сколько денег вы купить хотите, если же на много - зря с ним встретитесь, он дома держит мало.

- Это умно. А на сколько денег - то зависит - сколько стоит грамм.

- Вот это он сказал мне - тысячу за килограмм. Да тут у всех цена такая.

- Ну так что же, может мы хотим поторговаться!

- Поторгуетесь, да только все же нужно ему знать: на сто рублей - одно, на тысячу -другое.

- Скажете, на две, - сказал Герасим, - так когда же встреча?

- Завтра утром передам, тогда он скажет.

- Ладно, как-то даже полегчало, что-то сдвинулось с проклятой мертвой точки. Может выпьем?

- Нет, давайте выпьем после дела. Я-то оказался не такой уж молодой, - мне, все же, каждый день не надо. Вы-то отдыхайте, захотите выпить, позовите Мухабат, она вам даст стаканы и закуску.

Какое тягостное дело - ожиданье! Ну, повалялись под навесом, послонялись по двору. Спросили у хозяйки - надо ли помочь чего - она шарахнулась от них и загремела там какими-то кастрюлями за домом. Они переглянулись, посмеялись тихо: "Ну и нравы!" Едва дождались вечера и сели выпивать бутылку водки, что осталась сиротливо ждать в ведре с водой, которая, конечно, ничего особенно не охлаждала. Пустились вдруг в воспоминания о севере:

А было это вскоре после их знакомства. Однажды Кант сказал, что продается трудовая книжка - чистая, как будто ангелу принадлежала - переведи туда приличную печать и сам опять, как новый будешь!

- Так я же не умею.

- Ну и чтож, что не умеешь, ты спроси товарища постарше, он тебе подскажет:

" Ты возьми яйцо, варенное вкрутую, мальчик. Знаешь, как переснимает? Просто, как в аптеке! Ну, а после подрисуем, если где-то будет не совсем понятно. Впрочем, иногда невнятная печать еще ценнее - любопытные не будут знать куда звонить и разные вопросы задавать."

- А, правда, можешь, или только так, глумишься?

И с чистенькой хрустящей книжкой, словно жизнь, которая начнется в новом месте, отправились на север заработать. Герасим еще до университета закончил школу водолазов. Он узнал, что в эн-ске строят дамбу, а зарплата - раза так в четыре больше, чем в любом цивильном месте. Канта, как всегда, тянуло на железную дорогу, ну а место, он уверен был, найдется для него уж всяко.

Вспомнили о севере из-за закрытой бани. Там зимой рабочие не мылись чуть не по пол-года. Возвращались в свой балок промерзший, падали на нары от усталости и все. Борьба с морозом отнимала силы, люди даже и не помышляли о таких "излишествах". В местах, в которых просто помочиться - целая проблема, особенно в пургу - какой же сумасшедший станет думать о мытье! Ну, разве что Герасим. Там у них даже один мужик погиб - конечно, с вечера напившись, вышел помочиться среди ночи, а потом, вернувшись, в спальник-то залез, а застегнуть его забыл и помер. Наутро просыпаются, а он мороженный, как рыба! Ну какая же тут, к черту, баня!

Очевидно, что его лишь одного и мучило, что нету туалета или бани. А когда он только что приехал, даже сделал глупость и спросил их. То молчание, которым встретили вопрос, надолго вразумили "нежного студента". Эта кличка прилепилась до конца и никакие подвиги потом под этой дамбой не смогли ему помочь.

А баня та была не близко - в месте, до которого добраться можно было только вертолетом. Вот Герасим и договорился с летчиким, который что-то привозил для дамбы, аж за сто рублей слетать помыться!

Анекдот был в том, что баня-то была закрыта. Выходной день - понедельник! Ах, как потешалась вся округа над "студентом"! Ну, помылся, ничего не скажешь! Главная особенность потехи заключалась в том, что никакого добродушия в ней не было, одно злорадство. "Это ж надо - делать нех-р мужику! По морде сразу было видно - не из наших!"

А Кант работал сцепщиком вагонов в том поселке. Он потом рассказывал, как пил с тоски по-черному ночами. Как к нему две такие шустрые бабенки и потом пропали целиком все деньги, как потом работал по ночам, чтобы опять те деньги заработать. Ну, а встречаться им, конечно, не пришлось - ну не летать же поболтать на вертолете.

Вот там они и заработали те первые пять тысяч, на которые и возлагались все надежды. И даже Кант решил, что глупо их пропить и пахота на севере - под хвост кобыле! И сдал торжественно Герасиму конверт с купюрами. Держать их у себя он не решался - он сам себе не верил, что не пропьет. Герасим же так умилился от доверия приятеля, что сделал замечательный тайник для этих денег только...

К полудню следущего дня Хаким вернулся и сказал:" Сегодня. В одиннадцать выходите, идёте посреди дороги, не шумите и слушаете что вам скажут. Так что все будет хорошо".

Не стоит и описывать все тяготы их полного безделья, но обсуждать что-то еще им не хотелось наотрез. О чем угодно, только не о деле!

И, наконец-то, вышли. Как велено, свернули в сторону песка. На улице ни фонарей, ни света в окнах, действительно, деревня словно утонула. И только тонкая луна спокойно освещала белую дорогу. Казалось им, что слышали шаги, но может и не слышали, а страх услужливо картины рисовал в воображении, озвучивая правдоподобно. Шли очень долго, казалось, что прошли уже давно почти что всю деревню, наверно что-то тут не то. Обман или ошибка. И они стали озираться и искать каких-нибудь примет чтобы понять как далеко они от дома агронома. Но тут услышали как-будто кто-то по-узбекски что-то коротко сказал из-за забора. Герасим хоть и ждал, а вздрогнул. Но вот задача, ведь было сказано, что скажут: поверните вправо. Однако, он не уточнял на-русском, или местном. Хоть голос слышался и справа, но вдруг там кто-то просто вышел... помочится?

- Ну что?, - Кант шепотом спросил, наверно его мучили такие же вопросы.

- Да ничего, как говорится, можем мы спросить, как нам пройти в библиотеку?

Они остановились у забора и тут услышали:

- Зайдите, тут проход через арык.

Почти в таком же домике, как у Хакима, все с той же лаконичностью убогой интерьера, однако освещение было здесь совсем плохое, а может с умыслом - хозяина им разглядеть не удалось по крайней мере. На сундуке были весы - как на базаре, но только гирями служили камешки с обозначениями веса. Потеха. Но эти камешки каким-то образом смягчили напряженье.

- Вам два кило?

- Все правильно.

И он стал взвешивать, то отнимая катышек, то прибавляя. Им было предложено испробовать товар на качество и Кант помял ее, понюхал и сказал, что смахивает на замазку с вениками пополам . Герасим и не знал какая должна быть анаша, но понял, что замазка - не одобрительное слово и попросил продать другую, которая получше. Получил ответ, что нету лучше, что лучше не бывает. Тут и Кант засомневался - он только раз ее и пробовал. Потом решил поторговаться, но вышло тоже без особого успеха. Все потому, они потом решили, что очень уж хотелось кончить с этим делом.

Приятно было, что Хаким их ждал, хотя они узнали сами его дом. Заслышав их шаги, он подошел к забору и молча ждал, когда войдут и в доме стал расспрашивать. Герасим с Кантом сразу ободрились и бросились разглядывать покупку при непосредственном участии Хакима.

- Утешьте нас, совсем ли эта анаша плохого качества?, - Герасим явно перенервничал.

- Я ведь не знал, что вы не разбираетесь, но сразу скажу, чтоб не было переживаний - любой товар имеет покупателя, а отношение цены покупки и продажи там у вас, наверно одинаково. Вы вот купили что-то среднее между совсем дешевой анашой и кашкарой.

- Не будете ли так любезны обьяснить нам это дело?, - Герасим от волнения заговорил еще витиеватее обычного.

- Пожалуйста: дешевая трава, ну так же, как и чай - большие листья. Едва лишь появившиеся листья, липкие еще - другое дело, и лучше качество, и соответственно, дороже будет.

- А как же наша на замазку сделалась похожа?

- Ну это еще толком не замазка. А так - сначала сушится на крыше, раскладывают ее среди соломы, не сушится, а вроде вялится. И там лежит все лето. А на зиму - в кизяк.

- А это что?

- Говно коровье.

- Скажите, что вы шутите, Хаким!

- Ну нет, не знаете, что кирпичи из этого здесь делают? А я слыхал, на Украине тоже. Да вы не бойтесь, ну не так же прямо, а в мешке. Кладется в середину кучи, так за зиму все это и доходит, так как внутри нее тепло. Она там вроде бы как бродит.

- Вот это да! И это вот потом становится предметом вожделенья?

- А что такое, вы сказали, каш..., - Кант тоже стал расспрашивать.

- А кашкара - другое дело. То будет подороже раза в три, в четыре. Высший сорт. Не листья а пыльца индийской конопли. А собирают так: гоняет лошадь человек, пока она не станет потная и после сразу ее в поле и скачет взад-вперед, так что пыльца садится на нее и то что соскребают, вперемежку с потом - высший сорт. Вот то, действительно замазка.Скатывают шарик и сажают на кончик раскаленной иглы и нюхают - такая острая струя дымка. Здесь это только для своих. Но вот в Киргизии - достанете, Кашкарскую долину знаете? Вот там.

- Давайте выпьем. Завтра же с утра отчаливаем. Спасибо вам, Хаким-Зада. Скажите, в следующий раз когда приедем - что вам из Ленинграда привезти, того, что здесь не купишь.

- Да ничего не надо! Я очень буду рад, когда угодно приезжайте!

- А все же, мы ведь тоже от души хотели...

- Бантики.

- ...какие бантики?

- Ну знаете, для девочек с косичками. Племяннице хотел бы подарить, а ни в какую не достать красивых. Пропали пару лет тому назад, ну что ты скажешь!... Да вот хотел сказать, что главная опасность не в покупке. А в том чтоб вывезти ее отсюда. На поездах, на самолетах ловят, таких как вы, которых сразу видно, что не местные - тебя вот, - и он кивнул Герасиму, - почти наверняка.

- Так что же делать?

- Вот Гена очень загорел здесь и такой скуластый... давай попробуем... минутку подождите, - полез в сундук, порылся, достал со дна халат и тюбетейку, - а ну одень!

- Да ладно вам, ну нет, еще чего!

Но все же потом примерил это и оказалось, выглядит ну просто как узбек, подумать только!

- Вот он в мешке пусть и несет, я дам тебе мешок, какие тут обычно носят. Смотри только все больше в бок, глаза твои немного не совсем как у узбеков.

Обратный путь, нагруженный тяжелым беспокойством казался бесконечным, тем более решили, что безопаснее поехать поездом, где люди, сумки, чемоданы вперемежку - гораздо больше неразберихи. А также решено было, что Кант поедет в общем, как и положено его характеру, Герасим будет брать плацкарту. Естественно, что нужно велать вид, что не знакомы.

В халате и кося глазами Кант влез в вагон и бросил "груз" на третью полку, а сам расположился от него подальше, так, в случае чего, он будет говорить, что видит эту вещь впервые. И вот они сидят, как на иголках, разыгрывая роль скучливых пассажиров. Пока не въехали в Россию. Потом, по договоренности, Герасим с Кантом встречаются в тамбуре, качаются, уставившись в пространство и ждут момента, пока они останутся одни и происходит перекладыванье пакета из котомки в чемодан, который был поменьше.

Кант сходит с поезда, обличие меняется - теперь он не в халате, а в своей одежде и с глазами все впорядке. И дальше едет просто как беспечный гражданин и даже может подремать и успокоиться, если удастся.

Теперь очередь Герасима не спать и волноваться. Груз на сей раз под его ответственностью, однако тоже меры приняты, чтоб в случае чего, была возможность отказаться, что этот чемодан его. Туда везли, как выразился Кант, "матрешку": внутри того, который привлекательный, под кожу, сидел обшарпанный, невзрачный чемодан. Старались погрузиться в поезд первыми и быстро бросить на грузовую полку тот , который будет в действии. А тот что больше, вытаскивался бережно в пути, при всем честном народе и неспеша оттуда доставался костюм спортивный и "Огонек", чтобы попутчики потом сказали: да, вот этот чемодан - его, а тот - не знаем.

Не доезжая Ленинграда, он вышел - тоже мера предосторожности - и до города уже катил на электричке, которая приходит на вокзал, где только поезда для дачников, и вряд ли ищут контрабандистов. Чемодан, конечно, в камеру храненья. И код был, без сомнения, не такой, как год рожденья.

Герасим приложил гигантские усилия, чтобы устроиться хоть на какую-нибудь бы работу. Иначе, он делался уж слишком уязвимым. И так удачно получилось - взяли в кочегары! Сутки на работе - трое дома. Удача! "Идеальная работа для гуманиста", - приговаривал он сам себе и выжидал момента. Да были хлопоты приятные, он снял квартиру на Лиговке и, наконец, (впервые в жизни!) он один!

Тут встретил он случайно Иру. Сто лет не виделись. Стоит себе на Невском, ждет автобуса. А ведь прошло уже четыре года! И раньше Ира как-то обходила предложенья пойти, к примеру, в филармонию. Теперь она обрадовалась встрече, дала свой номер телефона и душа Герасима запела! Так можно жить! Удача! Так можно жить! Должно же и ему когда-нибудь везти!.. Нет, рано радоваться, дальше будет видно.

Все это время он с Кантом не встречался на всякий случай. А через две недели, как договаривались раньше, он отвез коробочку в тайник на электричке. Еще когда лишь только начинали об этом деле поговаривать, однажды, поехав по грибы, заметили деревья в одном месте, как бы стоящие на собственных корнях, копнешь между корней и сразу образовывается естественный тайник. Одно такое дерево они запомнили, оно было особой формы и стояло от тропинки справа, как идешь от станции и сразу за ручьем. Туда была положена шестая часть всей анаши, а остальное - под другое дерево. Уже об этом тайнике никто, кроме Герасима не знал. И это тоже им казалось остроумным - от меньшего количества гораздо легче отвертеться ( и сроки тоже меньше).

Теперь, спустя шестнадцать дней, по договоренности, Кант должен был явиться за товаром. И только распродав, он должен был дать знать Герасиму, что все в порядке, тогда лишь только новый сверток появится под деревом, которое известно им обоим.

А встретились они лишь через месяц. Герасим узнал, что Кант звонил его родителям и очень просил их передать, что книжка та была библиотечная и надо бы вернуть ее скорее. Родители, конечно, отчитали сына за наплевательское отношенье к людям: "Понятно, что к родителям ты так относишься. Чужие люди такого отношения к себе терпеть не будут. Останешься один на свете!".

Герасим отправился к нему домой, где жил он с Надей и Жоржиком, девятилетним сыном, в коммуналке. Надя была всегда печальна - напивалась каждый вечер и плакала. Когда Кант приходил домой, он спрашивал: " Чего ты плачешь?" и Надя отвечала трагически: " У нас опять нет денег..."

А получив свою зарплату , она обычно покупала сто грам подсолнечного масла, двести сахару и двести грамм "отдельной" колбасы, да два кило картошки, а на остальные - вермут и напивалась каждый вечер у телевизора, глотая слезы.

Жоржик был болезненный и очень избалованный по-своему ребенок. Что-то с легкими у него было не в порядке.Он жил за шкафом на топчане и хныкая, просил всегда чего-нибудь, и повторять мог бесконечно долго одну и ту же фразу, так заунывно-монотонно. Он крайне редко получал то что хотел, так что однажды очень удивился, когда, бубня под нос, что он хотел конфетку, вдруг получил ее - Герасим вспомнил, что в кармане завалялся леденец.

Теперь же, не заставши Канта, решил он подождать и Надя усадила его напротив телевизора в другой "зашкафной половине". Унылость комнат на Обводном трудно передать, они гораздо более мрачны, чем все другие в городе. Обои там не клеются и с потолка свисают их лохмотья. Клопы там тоже больше и на много злее, чем в других местах. И трудно встретить, чтобы двери туалета выходили прямо в кухню, и запах жаренного сала, перемешанный с сортирным, способен угнетать соседей самых непредвзятых, так что о характе соседских отношений - отдельная история.

Показывали передачу про армию, про тренировки овчарок для пограничников, а из-за шкафа слышалось бубнение, и вскоре Герасим различил, что Жоржик просит какую-то бутылку.

- Бутылку просит, - сказал он Наде, сидящей рядом.

- Еще не поздно, сходи в сортир, - повысив голос, сказала Надя Жоржику за шкаф, уже тягучим голосом, подернутым гнусавостью спиртного. Но он в ответ захныкал, что не желает.

- Почему в бутылку?

- Ну так, избаловался, неохота из койки вылезать.

- А что горшка ночного нету?

- Нету.., - она встала и пошла на кухню за бутылкой.

Потом послышалось журчанье. Герасим этого не выдержал и вышел, сказавши Наде что уходит. Та, продолжая держать бутылку, пригласила оставаться и выпить вместе вермута. Но тут ввалился Кант и было решено пойти на свежий воздух.

- Ну, хрен, здорово!, - они похлопали друг друга по плечам и плохо скрываемая радость видеть друг друга (на свободе), раздувала ноздри, поскольку по особенно сложившемуся этикету, радоваться непосредственно считалось неприличным.

- Так ты, значит, голубчик, распродался, так значит дело-то идет! Так значит цель достичь возможно! Так, что же получается, что можно обманывать всесильных холуёв! Рассказывай, но только без имен, так - в общем, как договаривались - и, хором:

- Лишняя информация всегда вредит!, - и, наконец, расхохотались.

- Во-первых, вспомнил всех знакомых наркоманов. Потусовался там немного, а только понял как-то, что лучше делать деньги среди тех, кого почти не знаешь. Поехал я на Нарвские ворота, там иногда корманники тусуются, я знал из них кое-кого, они же многие - кто на игле, кто на колесах. И сразу так штук двадцать пошли в клиенты, оказалось, что у них недавно взяли человека, который продавал.

- А почему они на Нарвских именно?

- Не знаю, может просто место, на самом деле они, обычно там, где давка, без толпы карманнику работы нету. Они работают-то, в основном, когда народ после работы едет. Ну вот, они скупили все под корень, совсем ребята оборзели. Потом нашелся покупатель - сразу на полтыщи хочет. Отмерь и положи теперь на стройке возле дома Длинного, как входишь за ворота, там направо куча кирпичей, а между ними и забором будет ящик. Положишь часов в восемь завтра под него, мы в десять подойдем, возьмем.

Я, кстати, снял себе фатеру на Бумажном. Переселяюсь я от Надьки. Ну как, во-первых, надоела, а кроме этого - она мешает делу. Я все равно сбежать хотел, а тут все к одному...

- Да что ты, жалко... она совсем ведь, бедная, сопьется...

- Не надо! Ты поживи с мое в семейной жизни! Не держит ничего меня там, понял? Бумажный двадцать, квартира номер двадцать пять, легко запомнить. А вход только со двора, сначала входишь в арку со стороны трамвайной остановки, потом проходишь все три двора и вход в подъезд под козырьком. А цифра двадцать под ним закрашена, но если приглядеться, то увидеть можно. Приходи пореже... Шучу, заваливай, когда считаешь нужным.

Он сунул пачку денег Герасиму в карман, который так приятно отяжелел! Молчали несколько минут, Кант стал настаивать на ресторане, но как-то не было желанья. Герасим сразу размечтался, как он Иру пригласит...

- Однако, я забыл спросить - а все ли в силе? По двести пятьдесят рублей, а остальное - в дело? Не передумал?

- Ну ладно, я ведь не алкаш, я в состояньи не пропить, я помню!

- Я знаю. Дай, думаю, спрошу из вежливости молодца. Да ты, игрун, поди красотку встретил, чего ты весь не свой? И деньги лишние и Надю он бросает?

- Пошел ты! Ну, пойдем в наш ресторан, обслужат, как своих, такое дело надо бы отметить.

- Пойдем-пойдем, конечно, надо праздновать такое дело! Господи, ведь мы не идиоты, должно нам повезти! Крепись, Иммануилыч, не пропейся, а также, не впади в сомненья. Мы за год сможем эти деньги накопить, а та-а-а-м!!!

- А там - пи--ец, работать тяжело заставят, попомни мое слово!

- Не порть мне настроенья. Пробьемся, не переживай, и там пробьемся! Я лично сразу в штат Северная Королина подамся, знаешь ведь там школа для шпионов?

- Всю жизнь шпионством только интересовался... Какая школа! Ох--л? Кому ты нужен! Ты английский знаешь?

- Английский выучу, зато я знаю многое другое. И ненависть во мне кипит к стране, которая меня унизить хочет, за то, что мне велят со всех сторон прикинуться, не видеть и не слышать. Я сел по глупости - пошел послушать к Русскому музею как кто-то речь сказал в зашиту этого Синявского и как его, а, Даниеля. Но тут подъехали грузовики и стали всех пихать кого попало внутрь. Ну, мне бы, дураку бежать пока не поздно!... Но гордость одолела, не хотел бежать от этих сук.

- А говорил ты раньше, что "сопротивление" было в деле?

- Вот то-то и оно! Меня бы может даже отпустили, но я случайно как-то вот взмахнул рукой и мент один упал.

- Случайно, ну, б--дь, ты даешь! Вот это - уважать себя заставил, Гераська-семь на восемь, восемь на семь!

- Ей Богу! Это только так звучит геройски, там просто скользко было, вот и все... Но вот урок какой я вынес из "своих университетов", как бы сказал холуйский их писатель, что вся страна живет по их закону. Ведь правило-то в лагере какое - всех накажут, если кто-нибудь один посмеет... что-нибудь. Я даже и не говорю - сбежать. У нас никто даже не думал! А просто, план не выполнил, ну болен был, к примеру, а доказать не смог врачу, что будет?

- Да всей бригадой вые--т тебя, за то, что всех ларька лишаешь!

- Вот видишь, даже ты проговорился - не я, не я тебя лишаю! Тебя советы, коммунисты этого лишают, а ненавидеть будешь ты меня!

Потом когда я вышел, я увидел - это же нормальная манера поведенья и на воле. И если отличаешься хоть ерундой какой-то - книжки там какие-то читаешь - сейчас же донесут, за это их на очередь поставят на квартиру, или дадут путевку в санаторий. А вот не донесешь - а ни хрена и не получишь. Пока ты не поймешь, что ценится лояльность к главной банде, работай, хоть умри, а на квартиру, например, не заработаешь, да ни на что не заработаешь - любое благо можешь только "заслужить" у паханов. Так значит родина твоя - не более, чем зона? Так что бы не помочь тебе, чтобы страна, в которой ты родился, сделалась нормальной? Где человек сам отвечает за себя и за свои поступки? Где если ты талантлив и упорен, то можешь быть уверен, что тебе не надо кланятся всем паханам на-право и на-лево и что не надо нищим быть, чтоб в сговор не вступать с дерьмом.

- Заслушаешься, просто соловей какой-то. Однако стремно это все, шпион...хе-хе, нет, я подумаю, не значит, что уговорил.

- Да уж запудрили тебе, голубчик, мозги тоже, да ты у старшего товарища спроси, раз сам не понимаешь! Да я не уговариваю, каждый выбирает там... подумай, олух, выбирает! Там нет тебе прописки - хочешь, поезжай хоть в Вашингтон, хоть на Аляску! А хочешь пистолет - бери! А хочешь пулемет - бери! Там, говорят у мужика коллекция - в сто тридцать танков... А хочешь голышом - иди, там пляжи есть для идиотов! А хочешь хипповать - хиппуй и не работай - не посадят! И все есть в магазинах - марципаны, рябчики и спаржа; и джинсы и дубленки и ...

- А как насчет наркотиков, спокойно покупаешь в магазине?

- Ну все, иди ты к черту!

...Прошло два года... Что же изменилось? А так, не очень много... Герасим перестал встречаться с Ирой. Встретил Галю, ну и как-то все само-собой, что поселились вместе. Недавно вот ушел, и стал за шкафом жить у Канта - надо было привыкать, их очень скоро ждали испытанья. Да, вырезали вот аппендицит и хорошо - могло бы прихватить в каком-нибудь лихом местечке... Да! Надя умерла! Повесилась...Она все хлопотала о какой-то школе для Жоржика в лесу, он болен был и это было очень важно. Она оббегала бесчисленные кабинеты, где умоляла разное начальство пожалеть больного мальчика, заполнила такую прорву документов, ждала два года и, наконец, получено! Везти надо скорее, а то отпишут и дадут другому. Вот Жоржик и исчез. Ушел и не было его четыре дня. Лесная школа - это круглый год вдали от дома, он, наверно, испугался... Когда уже отдали место, он явился... а Надя вот повесилась за шкафом.

Теперь не надо было тратить деньги на квартиру - Жоржика забрали дед и бабка. И вот они вдвоем, на этом чертовом Обводном. Свисают старые обои. Мочой воняющий топчан, где раньше Жоржик требовал бутылку. А по ту сторону, за шкафом молча надирался Кант, который после смерти Нади пить стал, как извозчик. Потом уснет и так храпит заливисто, что долго не уснуть... Опять же - вонь, которую тянуло в щель из кухни... Но было решено, что главное - это достигнуть цели - чем быстрей - тем лучше, удобства дело наживное. Вот только не уснуть и голос Нади в голове звучит: "У нас опять нет денег"...

За это время заработали почти что двадцать тысяч. Однако нужно было бы еще немного, но тут Герасима и прихватили. Портфель дурацкий, все из-за него, конечно... Раз как-то Кант при передаче денег говорит, вот фрайер тут один портфельчик предлагает дешево, а анаши скупил прилично. Не интересует? - За сколько?

- Двадцать, можно анашой.

- Ну это просто даром, это ж кожа! Да ну давай, конечно, - взял выручку, портфель, прошел дворами - и, вроде, никого не видел. Вышел на Зеленина и сел в трамвай. И ехал долго. Вдруг непредвиденная остановка и люди в штадском - прямо подошли и говорят Герасиму - пройдемте!

Подъехали к милиции и потащили на допрос.

Ну, что - наркотиков, конечно, нету. Портфель %

« HOME