В журнале «Костер» объявили конкурс на лучший рассказ «О счастливом детстве». Я послала рассказ про свое детство и мне ответил сам главный редактор! Он написал мне: «Редакция с интересом прочитала твой рассказ и советует тебе показать его своему классному руководителю, или пионервожатой, и обсудить его содержание. С наилучшими пожеланиями. Редактор П.И. Сухожилов» Я очень обрадовалась такому хорошему письму и долго хранила его в заветном ящичке, но в школе никому его не показывала, а то подумают еще, что я задаюсь. А рассказ вот про что:

К нам с бабушкой должны были приехать мои сестра и мама! Я забыла какие они, потому, что была совсем маленькая и вот уже четыре года их не видела (а папу своего вообще никогда не видела). Я ужасно волновалась и боялась, что не узнаю их. Я очень надеялась, что когда они приедут, то станет весело и хорошо, в тот день я должна была сделать что-то такое, чтобы всем понравиться. Я помыла в избе полы, начистила ведро картошки (ведь нас же будет много) и вскипятила воду в чайнике, хотя до их приезда оставалось еще четыре часа.

День был такой солнечный после дождей и песчаной бури, грязь на дороге подсыхала, птицы орали и, глядя на наших соседей, никак нельзя было подумать, что бабушка говорит про них правду: они очень так по-доброму улыбались и спрашивали меня: «Ну, что, сегодня вся мишпуха приезжает?». Дети бегали по едва подсохшим тропинкам, утром утоптанными их отцами, ушедшими на работу, они играли в такую игру: «Вот это след моего отца, мой отец твоего больше! Вона какая у моего нога!» И старались затоптать чужой след. Потом увидели меня на заборе и стали хором дразнить: «рыжий-пыжий-конопатый, убил бабушку лопатой, а отца - топором, чтоб не лазил под столом». Потом дрались, но не очень долго, потом начали играть в «дульки» (кто больше сможет фиг показать), потом в папки-мамки - это когда все толкали друг друга, падали и делали вид, что сейчас поцелуются, и про следы и меня забывали.

Когда наконец гости появились в доме, уже было темно. Поезд задержался из-за наводнения на том берегу, а наводнение приносит японский тайфун. Я один раз тоже попала в такое наводнение: по всему городу воды было по пояс! Для того, чтобы куда-нибудь добраться, нужно было взять две крышки от кастрюль, и махать ими по очереди, как веслами.
Я спряталась в угол за шкаф, но очень скоро успокоилась: никто на меня не обращал никакого внимания. Сестра ни разу ничего у меня не спросила, и, когда я потом сказала, что могу помочь ей разложить чемодан, она засмеялась и сказала, обращаясь к бабушке: Тушканчик-то какой конопатый стал!

Весь вечер мне можно было разглядывать и слушать свою сестру. Мальвина была небольшого роста, полненькой, хорошенькой шатенкой с бледно-голубыми глазами, очень женственным носиком и тщательно подрисованными бровями. Она хотела, чтобы ее называли чернобривой и гарной дивчиной. У нее была замечательно сложная высокая прическа, у нас в деревне еще таких не видели, перед сном и баней она оставалась на трюмо, еще у нее было бирюзового цвета платье в талию, узкое, короткое и вокруг шеи были «слезки», так, она сказала, это называется.

Сестра моя пошла в школу, в выпускной класс, и сразу же подружилась с красивыми и очень вредными девочками. И богатыми - не то, что мы. А меня, как выяснилось, вовсе не собирались оставлять вместе с ней, а прислали в обмен и я уехала со своей, тоже незнакомой, мамой, которая красила очень красной помадой губы и отчимом Иваном Игнатьевичем. Мама про него все повторяла, что он редкий человек.

Прошел год, Мальвина вернулась чтобы пожить с нами до поступления в институт и тогда я узнала лучше свою сестру. Хотя, конечно, она была взрослая и проводила много времени со своими подругами и молодыми людьми. Она обращала на меня внимание только когда я ей мешала: она была всеобщей любимицей и после всех споров объявляли, что она права.
В одной книжке было написано, что старшая сестра - защитница, пример для подражания и, в случае чего, заменяет мать, так что я часто грустила.

Мама устроила ее по знакомству работать лаборанткой, но она вскоре бросила работу: у нее была экзема! Мне казалось, что это очень красиво, как будто она такая принцесса и ей ничего нельзя делать.
Еще у моей сестры был кавалер! Красивый юноша с голубыми глазами, высокого роста, на нем была форма мореходного училища. В общем такой необычный, в кино так выглядели плохие немцы. Когда он приходил за ней, чтобы идти на танцы, все им глядели вслед, даже старухи переставали плеваться семечками.

В это же время я узнала кое-что о своем папе, что его посадили в тюрьму. Мама ездила к нему с передачами, в которых были очень странные вещи: сало, чай в пачках, валенки, а однажды она приезжает, а ей говорят: нету вашего Ваньки - сбежал. И я думала: Какой молодец! Хоть бы спасся!
Потом один раз я гуляла во дворе и ко мне подошел очень грязный пьяница, я от него пошла поскорее, а он и крикнул: тебе нечего от меня шарахаться, твой отец еще и похуже меня будет! Видал я его в Стамбуле!
Я так никогда и не узнала, действительно ли этот человек знал моего отца, или так сказал.

Однажды, у нас тогда как раз еще барак сгорел, мы жили у очень необычных людей, у армян со старый котом, которого они любили больше самих себя. Когда они взяли его с собой на корабль, чтобы ехать в Армению в гости (ну там еще до поезда нужно было доплыть), он вырвался и сбежал. Они думали: ну все, пропал, но он через год вернулся худой и весь в лишаях, зашел, как ни в чем не бывало, и лег на свою подушку, вышитую крестиком. Ее еще их лысая бабушка с большим перстнем вышивала. И когда они о нем рассказывали, то всегда прибавляли: «тысячу километров пробежал, а дом свой нашел! Какое сверх естественное чутье!» Они так вот всегда необычно выражались. Я тоже на таком корабле на большую землю ездила. Если смотреть вниз, то кажется, что стоишь на десятом этаже, а волны как ненастоящие внизу – кажутся слишком маленькими.

Вот мы у них жили-жили, все шепотом разговаривали, боялись хозяев огорчить. Да потом у них сын еще на мотоцикле разбился и лежал в гробу, и все говорили: «Какое горе! Красавец, единственный сын!» А я все глядела на его лицо и думала, что не очень-то он мне нравится.
Потом уже и денег накопили, и бабушка уехала в эту деревню и купила полдома, бабушке-то можно было, потому что она добровольно в нашу дыру приехала. Тогда и меня к ней отправили потому, что жить-то было негде.

Прошло еще какое-то время. Мальвина провалила экзамены в институт. А потом бабушка вернулась жить к нам. Оказалось, что она продала дом, поехала к знакомой в Сочи и жила, пока деньги не кончились. Мама очень сокрушалась, она же ей купила этот дом, чтобы жить подальше от нее, но ничего поделать не могла. Жизнь пошла скверная, потому что бабушка просыпается в шесть утра и сразу же начинает ругаться или жаловаться, голос у нее скрипучий, вроде как если копейкой поводить по стеклу. Мама стала работать полторы смены, а после этого ходить на репетиции хора. Там поют штук тридцать толстых женщин и двое мужчин с красными лицами. Они крепко пахнут одеколоном Шипр. А сестра и раньше дома бывала мало, а теперь и подавно. Я остаюсь одна с бабушкой и потому всегда во всем виновата.

У нас в бархатном альбоме была моя фотография. На той фотографии я сидела на пне с испуганным лицом в ситцевом платье, но были видны толстые трусы: потому я ее порвала и выбросила. Мне там 4 года, меня привезли и оставили с чужими. Пыльную поляну с вытоптанной травой окружал лес. Это был детский летний лагерь. Вдали были слышны голоса маленьких детей. С одной стороны видны бараки, с другой - длинный ряд выбеленных известкой уборных, и совсем близко высокое проволочное заграждение, за которым чистый, темный, густой лес, в который хотелось убежать. Я часто вспоминаю все это, почему – не знаю.

У бабушки очень милое лицо и светлые добрые глаза, но пирожков она не печет, в цирк не водит и сказок на ночь не читает. Кстати, у нас в городе и цирка-то нет. Еще бабушка очень любит одни гадкие соленые фрукты и просит их прислать из Москвы. Оливки называются. Еще она выпивает рюмку Кагора перед обедом, а мама смеется над ней за это.
Мама рассказывала много раз страшную-престрашную историю про то, что случилось с бабушкой в войну и просила быть с ней терпеливой. Мы с ней живем в маленькой двухкомнатной квартире и потому спрятаться от нее негде. Иногда они с мамой шепчутся на иностранном языке, мне очень хотелось бы узнать их секрет, но бабушка все шипит на маму: «тише, Броня, она все услышит!». Я узнала что значит одна фраза, которую они повторяли очень часто и никак не могла понять, кому же они все-таки желали сгореть! Еще я думала, может это они тогда барак подожгли?

Мне все говорят, что у меня счастливое детство. Бабушка говорит, что оно счастливое, потому что меня на войне не замучили, как Мулика и Дорочку. Мама говорит, что не каждый ребенок может похвастать, что у них в доме полированная мебель. Ну Мальвина иногда говорит «скажи спасибо, что я тебя еще не убила», но это шутка. Однажды я чуть было не поехала в Артек за участие в драматическом кружке. Обещали-обещали, а потом забыли, но все то время очень приятно было об этом думать. Все это правда. И что я не голая и не босая, как дети в капиталистических странах. Просто это у меня характер такой: как мама говорит, «вредная, вся в Ваньку пошла».

Я очень люблю мечтать, когда вечером уже можно забраться в кровать, выключить свет, если бы только не Мальвина со своим радио в той комнате! Я представляю, как однажды я возьму из шкафа все простыни, свяжу их вместе, перекину через балконную решетку и убегу на станцию. Когда меня хватятся, уже дизель придет и я уеду! А что потом будет и куда я приеду – об этом я не думаю, мне кажется, что главное далеко уехать, может быть в Стамбул, как мой папа, а потом уж само собой все будет очень-очень хорошо!



« HOME