Это мой путеводитель по Сан Франциско. Я выбрала бы его гимном рэгтайм, вот тот, который та-да-да-да. Та-да. Та-да-да-да.Та-да и это особенно ощущается у Макса, когда вечером идет дождь, а будущие оперные певцы то поют у рояля, то разносят матцо-болс суп умиленным посетителям.

Не так давно я сделала маленькое открытие: если больше ничто не радует, все усилия кажутся бессмысленными, вещи выскальзывают из рук, норовят уколоть, обжечь или порезать, то не нужно с ними бороться, а лучше с самого утра отправиться из дому куда глаза глядят ни о чем не думая, не пересказывая самой себе в лицах последний неприятный разговор, не прикидывая сколько осталось денег в кошельке, а главное, не касаться самой запретной темы, что из меня ничего путного не вышло. Накануне вечером нужно поставить кеды на виду и выйти из дома чуть свет.

До площади Единения мне идти всего четыре квартала, там и начинается мой собственный романтический Сан Франциско, славные жители которого по городу не гуляют и не знают его в том смысле, в каком может знать свой город, например, петербуржец, необремененный автомобилем и десятью бритоголовыми охранниками. Переулки, дворики, фонтанчики в них затерянные, атланты с облупившимся носами, прилепленные к невзрачному доходному дому, бесценные витражи на лестнице, куда выходят замусоленные двери коммунальных квартир с десятью звонками на каждой – в них, кажется, и теплится эта щемящая любовь к городу сродни ностальгии, даже когда ты еще никуда не уехал. Здешние же люди идут по делу, на службу или в магазин от того места, где они оставили машину и, понятно, что каждый старается оставить ее как можно ближе к своей цели, это даже что-то вроде спорта. Есть счастливцы, которые всегда припаркуют свою у самой цели, но есть немало бедолаг, переживающих как поражение, что придется пройти квартал-другой. Приятное исключение составляют туристы. Они делают небольшие перебежки от гостиниц до ближайших достопримечательностей, но чтобы полюбоваться городом и заливом все же садятся в автобусы или берут машину в ренту.

Я живу на границе Кнопкиной Горы и Вырезки. Кнопкина Гора поднимается от Вырезки круто, скрывая вид на залив и Рыбацкую Верфь. Ближе к Русской Горе – это буржуазный район, там живут славные люди, которые давно уже только тонко улыбаются, говоря о непомерных ценах на квартиры, кажется дороговизна у них вызывает что-то вроде умиления, как расшалившийся младенец. Весьма вероятно, что умиляются они даже больше всего сами себе, думая, какие они все же молодцы, что достигли в жизни такого успеха и в состоянии позволить себя жить в таком месте.

Вырезка – самый бедный и грязный район, не считая Экселсьера, Крокер Амазона и Потрэро, но о них чуть позже, и живут здесь самые бедные китайцы, индусы и черные, которые, вполне возможно, еще накопят денег да и вскарабкаются на Кнопкину или Русскую горку. Большинству же это не удастся сделать никогда потому, что занесло их сюда отсутствие интереса к жизни, вредные привычки или тяжелые болезни. Главная особенность района – бездомные, спящие на тротуарах под своими вонючими тряпками, всякий раз за бесценок продающие пуховые спальные мешки, выданные миссионерами, сидящие на корточках, курящие траву, ссорящиеся друг с другом, совокупляющиеся среди бела дня тут же, лениво просящие прохожих дать доллар на Макдональдс. Сердобольные гигиенисты нашего города построили элегантные туалеты по французскому проекту, славные просторные будки с цветными рекламами. Туристы изумляются, что ни в один нельзя войти, сколько ни жди. А потому, что за четверть доллара в нем можно поселится – опустил монету и закрыл дверь с той стороны. Роскошь – вода, воздушная сушилка, унитаз, туалетная бумага, салфетки, дамские штучки и улечься можно в полный рост под крышей. Многие любители удобно устроиться жертвуют монетой и живут, пока какой-нибудь инспектор не приедет. Даже уборщики здесь тебя не побеспокоят – все самомоющееся, даже пол. Правда, на случай, если хитроумный бродяга позаботился о том, чтобы дверь нельзя было открыть специальным ключом, крыша у будки поднимается и тогда уж ему приходится оставить свои апартаменты.

Про еще более плохие районы мне пришлось узнать случайно. Однажды поздно вечером я села в автобус в районе Городского Колледжа, где всегда мрачная погода (из-за того жуткого ощущения, который он нагоняет, я уверена, что раньше там была тюрьма строгого режима или кладбище для самоубийц). Я очень не скоро поняла, что еду в противоположную строну. Было холодно. Я отвернулась к запотевшему окну, за которым почти ничего не было видно, но когда согрелась и присмотрелась к пассажирам, то вдруг поняла, что я здесь одна белая. Такая ослепительно белая и неуместная, что мне сделалось как-то очень тревожно. Я заметила взгляды на себе и смешки сзади, мое присутствие вызывало недоумение и что-то еще, вроде злорадной радости. Пока я готовила себя к поступку, требующему особых душевных усилий – спросить у шофера где мне выходить, пока то обстоятельство, что он тоже черный как-то отметилось в уме, в автобус вошли два парня с тонкими усиками над верхней губой и быстро оглядели пассажиров. Как только они меня приметили, то пошептавшись, направились в мою сторону той особенной походкой юных американцев, уверенность в себе которым придает принадлежность к банде. Мне стало совсем не по себе, но еще до их прихода я собиралась достать носовой платок из кармана, раздумывая, что тогда между мной и остальными пассажирами возникнет уж совсем непоправимое отчуждение. Платки, кроме пожилых буржуев, в этом городе вообще никто не носит, не демократично это. Они совсем уже нависли надо мной, держась за трубу с тем выражением лиц, когда спрашивают закурить, чтобы начать драку, как первый отшатнулся и они оба заторопились в конец автобуса. Таким странным образом эти двое отреагировали на мое движение. То, что по их мнению, могло лежать в моем кармане не вызывало желания иметь со мной дела! Я больше не вытаскивала руку из кармана и оттопыривала его как можно больше! Мне стало спокойнее. Я почти решилась пойти к шоферу, как вдруг все вышли из автобуса и он сам сказал мне: конечная остановка. Еду в парк.

Я оказалась посреди улицы, петлей огибающей узкий глаз остановки. Пассажиры уже исчезли, пока я пыталась уговорить шофера довезти меня куда-нибудь. Пусто. Ветер срывает свою злость на грязных газетах с фотографиями девушек в кружевных неглиже. Ни деревца. Темные низкорослые строения окружают недружелюбным кольцом автобусную площадь. Шмыгнула горбатая старуха из одного дома в другой на противоположной стороне. В изредка освещенных окнах без занавесей жующие у телевизоров люди. За круглым столом компания играет в карты. Один, голый по пояс, стоя потягивает что-то из бутылки, запрокидывая назад голову и, шлепнув картой о стол, каждый раз после этого подтягивает сползающие джинсы, утирает рот или поправляет гигантскую вязанную шапку из разноцветных ниток. Ни «удобного» магазина на углу, ни телефона-автомата, ни снующих такси, только изредка протарахтит ржавая реликвия, произведение золотых 60-х, на которых почему-то ездят только черные, и опять тишина, заставляющая сливаться с потухшим фонарем неуместной кaриотидой.

Слава Богу, ничего не случилось, никто не появился за это время на улице, кроме той старухи в черном. Следующий автобус пришел минут через пятнадцать. Шофер потерял дар речи, когда я вошла и дал по ошибке два билета. Постепенно автобус кое-как наполнился людьми. Каждый раз, когда кто-нибудь входил и видел меня, сонное лицо оживлялось ухмылкой или смешком. Он долго трусил между затаившихся кривых улиц горбатого Сан Франциско. Но потом опять опустел. Постепенно дорога выпрямилась. И! Боже мой, какая радость! Впереди засветились огни небоскребов! Разве я любила когда-нибудь небоскребы? Да, я не знала, что я их любила! Как они прекрасны! Еще несколько невзрачных улиц и мы в центре. Люди ходят степенно, нет, неправильно. Люди! Ходят! Улыбаются! Разговаривают о понятных вещах! Пальмы на площади! Знакомый саксофонист! Разодетая публика возле АКТа! Негритянский квартет ангельскими голосами поет акапелло на тротуаре! Сладострастные пирожные в витрине у Дэвида! Ребята из Пинк Флойда весело мочатся на неизвестно откуда взявшуюся бетонную тумбу посреди пустынных прерий! Пол Маккартни в кругу друзей! Распродажа Шагала, Матисса и даже Рембрандта! Всего три квартала до дома! Какое счастье!

Ну а вот мой любимый Сан Франциско, в котором не один романтик оставил свое сердце. Никто, оказалось, не знал, что от площади Единения до самой Эмбаркадейро можно дойти только пешеходными улицами. Так вот сразу за площадью все начинается с маленькой улочки Девичья Тропинка. Днем она запирается от машин на маленькие белые, почти символические воротца с золотыми шарами по верху. Добротные кофейни высыпают свои легковесные бирюзовые стулья по случаю хорошей погоды, а публика и рада. Почему это так уютно есть посреди улицы, ума не приложу. Их обслуживают и музыканты классом повыше. Черные иногда даже в смокингах. Там же изредка бывает один белый аккордеонист. Слыша аккордеон на улице быстро мелькнет кусочек Парижа в памяти и тут же сотрется действительной картинкой. Я думаю, аккордеонист русский. Художники со своим наивным Сан Франциско, цветочками, кошечками и прочей уличной живописью посильно одухотворяют каменное нагромождение и суету намекая, что якобы жизнь не так материалистична и однообразна. Дорогие магазины с главным входом с больших улиц заманивают покупателей маленькими, но тщательно продуманными витринами. Шанель, скромная лавочка с несколькими платьями и парой ридикюлей, где самое привлекательное это ее название. Гамп со своими кривыми вазами, жирным буддой, мозаичными собаками и стеклянными цветами. Обувной, с покрашенными от руки ботинками в витрине, почему-то в Густава Климта.

Тут однажды, возле бара Чугунная Лошадь, громадная черная Брэнда открыла свою галерею и позвала всех, кто ей нравился, устроив элегантный вернисаж, где кроме художников и злой дилерши Сони ходили ее черные родственники с лицами безработных рабочих в кримпленовых костюмах. Брэнда, радостно размахивала толстыми ручищами, приглашая угоститься а ля фуршет, художники побаивались, что картины пропадут, а родственники, глядя на молодую морковку и французский соус, явно мечтали о хорошем гамбургере.

Лавка очень скоро закрылась и художники молча разошлись в разные стороны, держа свои холсты под мышками. Денег, выданных Брэнде Африканским Фондом на развитие искусства, хватило ненадолго. Я встретила ее на Базарной спустя несколько лет, она схватила меня так, что я почти повисла в воздухе, басом крича: сестренка! как поживаешь! хорошая погода!. Ах, чудесная Брэнда! Символ неунывающей бедности!

Заканчивается Девичья Тропинка через два квартала и чтобы добраться до следующего пешеходного мирка я перехожу Почтовую, огибаю Версаччи, где даже манекены немного смущены нелепостью своих одежд и вприпрыжку спускаюсь в Крокер-галерею навестить любимую витрину магазина с томной кроватью, полной прелестных подушек и тонкого белья, которая иногда даже небрежно прикрыта покрывалом из меха норки. Продавец цветов с лицом пианиста усаживает напряженные бутоны матовых пионов среди прочих заморских цветов, названий которых еще нет в русском словаре. Его окружают вазы со скульптурами рыб и козликов из плюща и хищных тропических растений. Расписные тарелки Шмурова, что мучил много лет голодных художников в темном гараже влюбленной в него старухи так и стоят, сияя наивными пиросманьевскими сюжетами, хотя их никто никогда не покупает. Но самое главное чудо, которое как бы уже ни для кого, кроме меня, и не чудо – механическое пианино, играет себе само и даже очень сложные произведения известных композиторов. Каждый раз, пробегая мимо я как-то немного съеживаюсь, вроде того, как когда проходишь мимо чужих похорон.

Дальше, немного пробежав по Саттэр, буквально несколько шагов, нужно пересечь ее напрямик – хотя обычно американцы соблюдают установленный порядок. Тогда попадаешь в переулок, где всегда необыкновенно сильный ветер. Сан Франциско вообще славится не только быстрой переменой погоды день ото дня, или за один и тот же день, но и от квартала к кварталу. Например, возле Тиффани всегда жара, а в следующем квартале возле Святого Фрэнсиса по Почтовой всегда промозглость и ветер. В этом квартале, если задрать голову видна такая же пальма на крыше, как у меня в комнате.

Дальше на Монтгомери есть хороший переход, где сразу зажигается зеленый свет всем пешеходам и можно пересечь ее по диагонали. После чего уже оказываешься на улице с приятным названием Лэйдесдорф, где она упирается в самый знаменитый здешний небоскреб - ушастую пирамиду Транс-Америка.

Из-за войны с террористами, которая вряд ли когда-нибудь кончится, у Транс-Америки закрыли скверик с фонтаном, где застыли в полете коричнево-зеленые лягушки и чугунные дети, которые якобы резвятся, держа друг друга за руки, чем-то лицами напоминающие Павлика Морозова.

Ну а после него никогда не знаешь что выбрать – Эмбаркадейро, с его заливом и башней порта с часами, отбивающими каждые пол-часа историю города или садик О'Киффи, где она старенькая, со своими двумя дурацкими собачками и ничто не напоминает о ее плотской любви к цветам. Кстати, это там в один необычно теплый вечер стая зеленых попугаев за несколько минут обглодала весь вишневый цвет, собрав публику потрясенную, онемевшую, долго не желавшую расходиться даже тогда, когда они улетели.

На обратном пути все не так. Замечаешь сколько закрылось магазинов. Что Сан Франциско пустынен. Что знаменитый чистильщик обуви Джо у конечной остановки трамвая за неимением клиента уснул на своем ящике, уронив свой черный цилиндр на проваксенную подставку. Что красивые юноши и девушки с серьгами в ноздрях и языках застыли среди манекенов за отсутствием покупателей, так что магазины кажутся закрытыми. Ливайс решил не терять даром времени и кое что перестроить, авось и война к тому времени кончится, а то народ просто протрезвеет – джинсы ведь нужны любому, война или не война. Только сумасшедший Тедди с лицом Сократа, обожающий красные носки и большие яркие галстуки радует по-прежнему – танцует себе на улице, улыбается, упражняется в красноречии, а чаще объясняется в любви банковским автоматам, кланяется им, шепчет нежные слова, но, я думаю, не понимает, что у них можно взять денег.

« HOME